Волны моря житейского

Главная \ Редакция \ Владимир ВЕЛЬМОЖИН \ Волны моря житейского

 Владимир ВЕЛЬМОЖИН

Волны моря житейского

 Памяти художественного руководителя Мытищинского театра кукол «Огниво» народного артиста России Станислава ЖЕЛЕЗКИНА (13.08.1952 – 17.09.2017).

Часть V.

В посмертное трёхдневье

Железкин заболел неожиданно и умер неожиданно. Впрочем, смерть, даже и ожидаемая, всегда неожиданна.

В эти трое суток, с того часа, когда известие о кончине друга ударило в сердце и до самого погребения на центральной аллее Волковского кладбища, что рядом с Мытищами, мне было необходимо говорить о нём, хоть это и было мучительно.

Теперь ночь. Главный кукольник новой России покоится в могиле, разубранной в невозможное количество цветов. Кажется, Мытищи собрали их все и положили ко гробу артиста, словно смягчая общенародную тоску по нём, возникшую сразу и усиливающуюся.

IMG_0220

Время будет идти, и фигура Железкина обретёт чётко очерченные контуры: портрет мастера дорисуют товарищи по искусству. Но сейчас, пока могила его свежа и рана утраты кровоточит, очень важно сказать поминное слово. Да при этом не сбиться в плесень пошлости, борьбе с которой он посвятил жизнь, и показать то трудноуловимое, что и может быть запечатлено только по свежему следу.

***

Не знаю, почему повлёкся я писать очерк за очерком о Железкине1). Кажется, уловил слабый импульс в грудь. Его – этот тук – вообще-то хорошо бы замечать. Но тут – ровеснику-другу приспело 65-летие, а за плечами у нас с ним более четверти века творческих отношений. Разве можно оставить это незапечатлённым? Да и, как сказал Горький, крупные-то люди проще и понятливее, и ближе душой к нашему брату, чем все эти мизе́ры, среди которых мы живём. Но была и ещё мысль: сегодня есть у меня газета, а через пять лет, к семидесятилетию, то ли будет она, то ли нет. Сроки зыбки, изменчивы. В такую даль загадывать грешно.

Не я сказал, что настоящая мудрость немногословна, как – Господи, помилуй. Оставляю её читателям – всем и каждому – на помин души новопреставленного раба Божия Станислава, во святом крещении – Вячеслава. Помяните, братцы, всем миром!

***

Я написал три части своих очерков о Железкине и повёз ему в день закрытого показа «Поминальной молитвы»2). Вхожу в театр и вижу: от Железкина-то осталась ровно половина, настолько он исхудал. Цвет лица его – жёлтый, усиленный жёлтым джемпером и жёлтыми же брючками, – вмиг довершил картину болезни.

– Что? Что с вами, голубчик Железкин?! – с сердцем воскликнул я.

– Онкология, – тихо ответил он и, пытаясь меня утешить, досказал: – Не волнуйтесь! Сейчас такая медицина. Ого-го! Врачи усердствуют.

– Что же теперь будет с вашим творческим вечером? – глупо справился я.

– На следующий год. Пока отложим.

Он затих и, как бы собравшись с силами, домыслил вслух:

– Я очень счастливый человек. Я прожил очень счастливую жизнь. У меня жена и дети… Внуки… У меня театр… Любимая работа. Очень много друзей. Мне грешно жаловаться. Но если Он, – Станислав Фёдорович указал пальцем вверх, – решит мне туда, то пусть будет Его воля.

Горе надвинулось в эту минуту. Я до ясной ясни осознал: вечера не будет. Не будет вечера…

***

На фуршете Железкин выделил меня. Не позволил затеряться среди гостей. А мне как раз хотелось быть незамеченным. «Встаньте здесь! По таланту!» – сказал, указывая на место вблизи себя. Я смутился не от приглашения, а от прощального чувства, которое ощутил в себе и не мог освободиться от него. «У нас больничный лист не является причиной не прийти на службу. В том числе и для меня. Я месяц лежу в больнице, но как видите, я здесь. Это наша судьба. Мы не можем по-другому. Вот она, гвардия! – Железкин охватывающим жестом указал на артистов. – Заменить некем!» И через несколько мгновений, не отпуская общего внимания, сказал: «Я бы хотел предоставить слово человеку, который участвовал в создании нашего театра и сыграл в этом неоценимую роль, – это первый заведующий литературной частью нашего театра…» Далее он назвал моё имя.

Я говорил, и всю-то речь ощущал тяжесть мига. «Это в последний раз», – говорил ум. «Нет, нет и нет!» – противилось сердце.

***

А через три недели, в день открытия V Международного фестиваля кукол «Чаепитие в Мытищах», я увидел Железкина нестерпимо ослабевшим. Актёры, съехавшиеся со всего мира: из Аргентины, Белоруссии, Вьетнама, Германии и, конечно, России – выплясывали в театральном дворике разудалое веселье. А Станислав Фёдорович встречал гостей внутри здания, у самой двери в театр. Он сидел на стуле, в ногах его покоилась сучковатая палка. Улыбка жила на лице его. А само лицо убавилось, болезнь ещё более подсушила его. Он казался невесомым.

От вида истаивающего Железкина я растерялся и не нашёл в себе бодрости речи, чтобы обняться с ним с первым. Пока произносил для других обычные приветственные слова, собрал себя, приблизился к маэстро, обнял его, поцеловал и услышал слабый голос его:

– Владимир Николаич, я не могу сегодня уделить вам внимания…

В зеркальном зале театра, когда открывали фестиваль, Железкин речи не говорил. Кукольники, съехавшиеся, как я уже сказал, со всего мира, устроили ему овацию. Он стоял словно бы нездешний и беззащитно улыбался – и вдруг ноги отказались держать его. Он покачнулся. Юнона – дочь артиста – подхватила отца, и он медленно опустился на кушетку.

Какая-то дама впиявилась к нему с ненужным разговором. Он собирал лицо и, казалось, слушал её. Она отстала. Я подступился, присел рядом на край кушетки – и мы домолчали с ним то, что не успели договорить. С лицом аскета подошёл замдиректора Володя Ефимов. Тоже был немногословен, но попытался ободрить Железкина улыбкой.

После церемонии открытия фестиваля Станислава Фёдоровича увезли в реанимацию.

***

А семнадцатого сентября мы с Ильёй и Климом – сыновьями-десятиклассниками – смотрели в «Огниве» фестивального «Демона» по Лермонтову в постановке Гродненского областного театра кукол.

Какая всё-таки жуткая вещь – этот «Демон»! Уж в который раз убедился я в правильности своей мысли: эту поэму в школьную программу включать нельзя. За 31 год службы словесником я, умеряясь нравственными мотивами, ни разу с учениками о «Демоне» не говорил. Как, впрочем, и о жутчайшем полотне Булгакова «Мастер и Маргарита» – тоже. Но об этом другой речью. Она – не сегодня. Мне хочется поделиться своими добытыми и выношенными мыслями. И я поделюсь. Но сейчас-то болит о Железкине.

Напитавшись мистическими страхами гродненского «Демона» и не имея сил успокоиться даже от появления Ангела, не отдавшего Демону душу Тамары, я с стеснённым сердцем покидал зал.

И тут – на возвратном пути – в дверях – завлит Света Антонова сообщает: «Станислав Фёдорович скончался…»

С этой минуты театр «Огниво», а с ним вместе и я, ровесник Железкина, стали старше на целую жизнь. Четверть века были при мастере – продолжимся без него. Голова предательски не держала этого известия, она стремясь погрузиться в тёмную спутанность, раскалывалась на куски, не уронить её стоило усилий.

Театр внезапно помрачнел. Сама обстановка в нём: стены, стулья, колонны – всё обрело зримую утяжелённость.

На глазах сломалась вдова мастера – Наталья Алексеевна Котлярова, глубокая актриса, в последнее время представившая зрителям образы женщин, чьи характеры помогают взращивать высокий дух. Я имею в виду Дарью Пинигину из «Прощания с Матёрой» по повести Валентина Распутина и Голду из «Поминальной молитвы» Григория Горина по произведениям Шолом-Алейхема. Вдруг стала видна Наташина хрупкость, какая-то прозрачность даже. Сразу постаревшее лицо её наполнилось страданием и обнажилось в ней то женское сиротство, при виде которого нам, мужикам, всегда делается горько. «Души большинства пусты, а души лучших полны скорби», – в мой ум пришла чья-то цитата. Ни помочь Наташе, ни утешить. Обнять – и сокрушённо молчать. Но это секунды. Она теперь с своим горем одна. Ей придётся выстаивать его.

***

Никакой болезни Железкин не чувствовал. Жил и творил. И вдруг пожелтел. Летом. Пошёл к врачу: так и так. «Наверное, печень», – сказал врач. И Железкин уехал с своей Наташей в Крым – отдыхать.

Вернулся. Опять к врачу. Да тот никак не сообразит, что к чему. Только в 62-й больнице Москвы диагностировали: рак желудка четвёртой стадии.

Жизни мастера оставалось два месяца.

***

До похорон Железкина я всё вспоминал наши с ним беседы.

– Как жена-супруга и многодетный отец? Живы-здоровы? – так начинал он свой телефонный разговор.

Я, как правило, на кого-то досадовал, иногда оправдывался, что резко кого-то пожурил через газету. Железкин не соглашался и заявлял:

– Пусть у них память будет по поводу Вельможина, чем без памяти-то оно всю жизнь.

Он просил подготовить очередной буклет для театра. На этот раз к 25-летию. Я отвечал просьбою:

– Ставьте задачу.

– Не мне вас учить. Как скажете, так оно и будет, – он подращивал меня в моих глазах и с иронией прибавлял: – Чтобы с нашей расторопностью мы успели подготовить материалы.

***

Другим случаем сразу подступался к сердцевине:

– Теперь главное. Это срочно. Срочно! Нам в очередной раз вернули документы на поощрение артистов. Говорят, в характеристиках нет слезоточивости камня. Надо, чтобы камни плакали. Поэтому не берут к государственной награде в связи с 25-летием театра. Если вы не откажете… Я знаю, артисты дороги для вас. И тот, который играл Обломова, – Едуков – слезу из вас вышибал; а Петруха разухабистый – он же, – который мельницу сжёг, вызывал ваш гнев. А Наталья Алексеевна Котлярова… Тут и говорить нечего. Мы хотим отправить вам характеристики, чтобы вы вставили фразы, которые только вы можете вставить. В очередной раз подаём…

***

Другой звонок:

– Я потрясён, потрясён статьёй Юли о Меньшикове!3) Ей срочно необходимо защитить диссертацию по искусствоведению. Ей учиться уже не надо – сразу на защиту. Чтобы с такой рецензией всякая шваль не могла ей ткнуть: «Это наша вотчина». Это событие для меня. Я сейчас вывешу вашу газету в театре. Пусть читают. Я эту статью передам знакомому Меньшикова – Бурману. И скажу: «Бурман, я же тебе говорил!»

***

Ещё звонок:

– Я вчера поздравлял с юбилеем театр «Жар-птица», мне дали слово после генерал-полковника. Режиссёр представил меня так: «Сейчас выйдет на сцену генерал от искусства, человек, которого я видел в роли Герострата; меня никто, никогда, ни в каком исполнении так не покорял. Чтобы волосы дыбом». Я сказал: «И пусть ни один чёрный ворон, в каком бы чиновничьем ранге ни был, никогда не посягает на вашу “Жар-птицу”!»

***

Иным разом:

– Семьдесят лет Театру кукол на Бауманской. Его сам Маршак открывал. Что меня убило: ни одни представитель департамента культуры не пришёл. Прислали бумажку. Я говорю: «Видите, культура вашего чиновника от культуры прошла мимо». Зал взорвался. Всё им, чиновникам, насрать. Вот почему я боюсь юбилея. Помните, на моём 50-летии в ЦДРИ открылся занавес – я опешил: как на олимпиаде – с табличками города и республики, приехавшие меня поздравить! Очерствела душа чиновника да и наших коллег тоже.

***

Пространный монолог:

– Прочитал вашу статью о «Евгении Онегине» в Вахтанговском театре4). Жду газету. Потому что раскололся коллектив надвое. Некоторых буду увольнять по поводу этой статьи. Тех, кто не согласен. На фиг нам нужны враги! Некоторые говорят: «А мы видели этот спектакль!» Ну и что! Ты сам признаёшься, что не знаешь, как пишется жопа: через «о» или через «ё». Я в восторге от статьи! В ЦДРИ у нас Павлов, заслуженный артист, из Вахтанговского театра. Скажу: «Вот читай!» У меня есть надежда заполучить экземпляры? А то наши уже множат. Я в восторге! Надо наконец эту шоблу разогнать. Я отнесу эту газету Сошину. Он поборник всего настоящего, и скажу: «Вот кому надо Кедринскую премию давать, а вы опять между собой делите». Вот бы круглый стол провести по теме «Что творится в театральном искусстве». На раз лепят – клипы, клипы, клипы… У нас все вашей статьёй взбудоражены.

– Если я даже останусь в России один и никто меня не поддержит… – начал я.

Станислав Фёдорович перебил:

– Один ещё поддержит: Железкин.

– В таком разе будем спина к спине. А спереди нас хрен возьмёшь!

– Потрясён! Потрясён просто.

Я говорил с ним и понимал, что ему «Золотой маски» никогда не видать. Потому что он очень русский. В «Прощании с Матёрой» он горестно жалеет Россию, но и вместе с тем говорит: «Хватит! Всё! Всё! Начинаем строить!»

***

При кажущейся успешности мастера (имея звание народного артиста, был он ещё и почётным гражданином Мытищинского района) внутренне он жил трудно.

Однажды по другому поводу я зарифмовал: «А чиновницы от культуры – что сказать? – были просто дуры». Сколько ни наблюдаю их, они сменяются, но не меняются. И не желают прислушиваться не только ко мне, человеку как бы стороннему, но и к главному в искусстве театра кукол России – Железкину.

Пришла из области федеральная помощь театру «Огниво» в полтора миллиона рублей на постановку трёх спектаклей. На совещании чиновница от культуры Дуракова говорит Железкину:

– Станислав Фёдорыч, вы должны через три месяца сдать три спектакля.

– Нет! – в своей бескомпромиссной манере отрезал Железкин. – Мы этого не сделаем. У нас одни только куклы к спектаклю изготавливаются от полугода.

– Если вы не умеете руководить театром, – парировала Дуракова, – то давайте им буду руководить я. Я сумею.

– Вы сумеете руководить не только театром кукол, – жёлчно прокомментировал Железкин, – но и космическим объединением. И даже ракету запустите. Только она не полетит. Я скажу вам прямо: пока вы не добьёте культуру, вы не успокоитесь.

Этот диалог Мытищи передавали из уст в уста, дошёл он и до моих ушей. В нём Железкин отразился главной своей гранью: охранителя и собирателя культуры. В то время, когда культуру приравняли к парикмахерским и химчисткам, когда объявили её отраслью по оказанию услуг населению, он, мучимый этой чудовищностью, не смирился. Культура для него оставалась светочем человечности, инструментом воспитания новых поколений.

***

– Здравствуйте, Владимир Николаич, дорогой! Пока я жив после вашей статьи. Но кровь была, – это Железкин опять звонит мне по поводу моей рецензии на вахтанговский спектакль «Евгений Онегин». – Обсуждение идёт. Везде, по всем театрам России пошёл слух. И в Питере тоже. Бурман сказал: «Потрясающе! И слог потрясающий. Единственно что: Вельможин не даёт воздуха для сомнений». Я говорю: «Правильно делает! Мы уже иссомневались до того, ё твою, что культуру всю уже уничтожили».

– Какие сомненья-то, Станислав Фёдорыч?! – вскипел я. – Подонок вахтанговский Онегин или не подонок? Тут сомнений быть не может. Подойти вплотную к обнажённому Ленскому, приставить дуло пистолета к его животу и выстрелить… Ну знаете! Если это не подонство, то что же оно такое? Буквально завтра, сообщаю вам, я буду смотреть в «Современнике» «Горе от ума», поставленное этим же Римасом Туминасом…

– Останьтесь в живых, вы нам ещё нужны, – сказал Железкин.

 ***

– Владимир Николаич, когда я помру, вы обо мне напишете мемуары. Больше некому.

– Вы, Станислав Фёдорыч, больше такую хрень не городите мне в ухо. О вас речи не идёт.

– Послушайте, это Господь Бог рассудит. У меня тройной юбилей: 50 лет творческой деятельности, 65 лет со дня рождения и 25 лет как создал я театр. Напишите книгу – сделайте так, чтобы в ней самый незначительный человек – это я. Всё о моих товарищах пусть будет.

– Давайте-ка, Железкин, сначала доживём до вашего творческого вечера.

– Когда вы придёте на мой вечер, то я скажу: «Позвольте мне на самых-самых три вопроса не отвечать».

– Всё никак не отболит, Станислав Фёдорыч?

– Никогда не отболит. Что теперь, что в молодости – всё на преодолении материала. Помню, при советской власти Минкульт установил нам, артистам-кукольникам, годовую норму в 1150 спектаклей. Я с возмущением говорил об этом на собрании СТД. После него подошёл ко мне Аркадий Исаакович Райкин, спросил:

– Сынок, ты там говорил с трибуны – это правда?

– Да, Аркадий Исакович.

– Спасибо. За то, что ещё жив!

 ***

IMG_0342

И вот Железкин умер. Как-то ему там, за чертой? Рак сжёг его. А был он необходим и незаменяем. Почему же так вышло?

И отворилось мне. Преподобный Порфирий Кавсокаливит сказал:

«Когда я был молод, то молился Богу, чтобы, если Он когда-либо попустит мне заболеть… то пусть это будет рак. Рак – это самая лучшая из всех болезней… Потому что другие недомогания ты не принимаешь всерьёз, надеешься, что скоро поправишься, и поэтому, обычно, внутренне ничуть не меняешься. Однако когда ты знаешь, что у тебя рак, тогда говоришь сам себе: “Всё кончено! Теперь нет смысла себя обманывать”. Ты прекрасно понимаешь, что люди уже не смогут тебе помочь, ты в одиночестве стоишь пред Богом. Единственная надежда твоя – на Него. Ты хватаешься за эту надежду и спасаешься!

Лекарство от рака очень простое. Врачи пользуются им ежедневно, оно постоянно у них под рукой, как мне это, по благодати Божией, известно. Но Бог не открывает им это средство, потому что в последнее время в результате раковых болезней наполнился Рай».

***

Хочется думать, что новопреставленный раб Божий Вячеслав – в миру Станислав – отошёл ко Господу. Что власти тёмных сил над его душой нет.

На отпевании в соборе Рождества Христова города Мытищи о Железкине молилась девочка. Она подошла ко гробу, склонила головушку свою к артисту и застыла в недетской скорби.

– Спаси тебя Господь, дитя! – обратился я к ней. – Твоя молитовка лёгкая, летучая – прямо к Богу в небо. Дороже всех твоё моленье. Очень ты нас, девочка безценная, утешила.

Она смутилась, а мать её ответила:

– Сегодня много ребятишек молится за Станислава Фёдоровича. Со всех Мытищ.

– Да неужели знают они?

– Им в школах рассказывают.

И стало сердцу легче. Дети – железкинские зрители – возносят просьбу о мастере Самому Богу.

Разве не откликнется Он?

Щёлково – Мытищи.

17 – 21 сентября 2017.

 ____________________________________________

 1) См. «Впрямь»: Владимир Вельможин, «Волны моря житейского» – № 28/2017: часть I, «Выплынь, выплынь на бережок!» и «У лодейного прибегища»; № 29/2017: часть II, «Момент удивления» и «Звенят звоночки на весь город»; № 30/2017: часть III: «Чтобы о завтра не забывать» и «Станислав шьёт – Илья порет»; № 31/2017, часть IV, «Выступление после «Поминальной молитвы». Здесь и далее примечания редакции.

2) Пьесу Григория Горина «Поминальная молитва», написанную по произведениям Шолом-Алейхема, поставил в Мытищинском театре кукол «Огниво» художественный руководитель Гродненского театра кукол Олег Жюгжда (Белоруссия). Закрытый показ её состоялся 25 августа 2017 года.

3) См. «Впрямь» № 14/2016: Юлия Вельможина: «Каприз Олега Меньшикова». 

4) См. «Впрямь» № 8/2017: Владимир Вельможин, «Похоронный марш России».