«…Зриши мою напасть, зриши мою скорбь…»

Главная \ Новости \ «…Зриши мою напасть, зриши мою скорбь…»
«…Зриши мою напасть, зриши мою скорбь…»

Однажды мне показалось, что у нас появились новые соседи: мать и малыш полутора – двух лет. Отчего-то захотелось, чтобы это было именно так. Такой уж выдался денёк: хотелось любить весь мир, ничего не требуя взамен, хотелось здороваться, заводить беседы и дружбы – дружить детьми, проблемами, радостями и вообще… А женщина приветливо улыбалась, малыш сиял доверием, и оба они были какие-то обычные, без подвохов, одеты, что называется, «небогато, но опрятно» и как-то естественно нераздельны.

Квартира, в которую они входили, была известна мне тем, что ничего мне про неё не было известно. Никто на моей памяти туда не входил, никто не выходил – только сизые штаны на балконе сушились почти год, становясь уже похожими на собаку Хатико. И вдруг штаны исчезли, зато появились эти мать и малыш. Как мило, как трогательно и хорошо начинал преображаться мир!.. (Может быть, то и было в праздник Преображения...)

Но опять что-то вспомнилось, куда-то поспешилось – и не случилось познакомиться, разговориться.

А потом, месяца через полтора или два, на нас в собственном подъезде обрушилось СМИ:

«Вы не встречали эту женщину, вот эту? А в этой квартире кто живёт? А она приходила когда, с кем, к кому и сколько раз? А вы знаете, что она ребёнка своего в подъезде бросила?»

Пальто у корреспондентки было тревожно-красное, глаза пронзительно-синие, а брови благополучно модные. Позади нее надёжно мускулистые мужички несли микрофон на длинной палке и елозили камерой. Микрофон нависал то ли строгим батюшкой на исповеди, то ли проницательным следователем, которому всё известно. Камера беззастенчиво и укоризненно снимала моего младшего безо всяких на то разрешений. А перед моими глазами прыгал смартфон, словно солнечный зайчик, мигая фотографиями, – лицами той приветливой несостоявшейся соседки и её малыша.

Конечно, я знаю. Все знают эту историю. Весь город обклеен объявлениями. Нет, я бы никогда не узнала того малыша по этой фотографии на столбах, разве что ему пририсовали бы шапочку. Да, теперь я вижу, что это она, та женщина. Что безжизненная маска из новостей, за которой, кажется, ничего, одни развалины и пожарища, выскобленная, выгоревшая душа, – это её лицо, когда-то приветливое, умиротворяюще обычное мамское лицо.

«Представляете?!»

Я представляю. Я представляю бабочку без крыла, ослепшую птицу, рыбу на берегу – ребёнка, который раз – и вдруг без матери. Страх, великаном загоняющий в угол. Слёзы и дрожащий подбородок, которого мать не увидит, плачь хоть на пределе громкости. Крик, которого мать не услышит, разевай рот хоть больше головы.

Я представляю – так, что воображение забрасывает острые крючья, багры и остроги, ловя рыбу в мутной воде воспоминаний. «Мама, мне не нужен леденец, ничего не нужно, только не уходи на работу!» «Мама, возьми меня с собой – на тебя нападут собачки, а я их прогоню!» «Мама, я буду-буду слушаться, не оставляй меня в саду!» «Мама, скажи, что ты не умрёшь!»

Все представляют. Все мы до одной. На каждой из нас есть вериги и власяницы, маленькие анафемки и епитимьи. Не так, не того, не тогда, не стольких родила. Не тем кормила. Не читала. Не гуляла. Не развивала. Не надела вовремя шапку. Заморозила. Запустила. Простудила. Упустила. Накричала. Отругала. Обманула. Забросила.

Бросила.

Вот оно. То, что награждает нас правом возмущения. Правом сказать: «Представляете?!» Она – бросила. А мы – не бросили. Не оставили в подъезде, в лесу, в супермаркете, на улице. Мы всё рассчитали: и количество детей, и качество. Мы не наполняем мир голытьбой и нищебродством. Мы всё продумали, выстроили планы, мы несём здравомыслие на хоругвях. Наше воинство всегда в готовности – осудить, обсудить, высказаться. Ибо свято верим: «Сама виновата!»

За две недели, прошедшие с Покрова, малыш был последовательно найден, пригрет, обогрет, заболел, выздоровел, стал Сашей, потом стал Серёжей, сфотографировался с важной красивой тётей, помелькал в эфирах федеральных каналов. За эти две недели мы посетили все интернет-трибуны, выступив на каждой, оплели логическими цепями рассуждений все соцсети, устав размышлять и предполагать, чего же там могло случиться с матерью и кто теперь заберёт малыша, а иные и сами пытались его одеть, обуть, накормить и даже усыновить. А потом мы вроде как впали в усталую инерцию. И тут – тадам! – вот она, мамка! Нашлась. Иди к нам, дорогая! Мы сегодня тебя за ужином скушаем.

Рыбка попалась в сеть. И сеть взволновалась комментариями:

«Ах ты, тварь! Четвертовать тебя!» «Ах, сука! Колесовать!» «Кукушка! Стерилизовать!» «Стерва! Утопить!» (За нами не заржавеют топоры.)

«Да посмотрите на неё – она же отмороженная! Обдолбанная. Тупая». (Мы и айкью можем, и наркотест можем, не люди – орлы).

«Как таким рожать разрешают?» (Действительно. Ну-ка, поставим яйцеклетку – каждую – на учёт государственный. Всем тавро на матку. И справку.)

«А мы­то беспокоились, ночей не спали, думали, с ней случилось что, а она, скотина, вон что!» (Действительно. Что с ней могло случиться? На ней пахать надо. А она – «в деревню, в глушь, в Саратов»… К подружке понеслась. К подружке можно только «Мартини» выпить, часа на три, в соседний подъезд. У кого нет таких подружек – у того и проблем нет.)

«Неужели она не могла обратиться в кризисный центр?» (Почему нет? У нас же на каждом столбе адреса и телефоны кризисных центров. Правда, это для наркозависимых, но могла бы и поискать! Их целых 600 на всю страну, на каких-то 145 миллионов…)

Она родила, не спросив разрешения, не рассчитав, не подумав, надеясь что всё будет хорошо. А потом что-то пошло не так. Бывает. Действительности порой плевать на наши планы и расчёты. Что-то случилось. А тот, кто, может быть, мог помочь, не заговорил с ней, не познакомился, не решился спросить. И ребёнок остался без матери. Один. Представляете?

Да, представляете. Любая из нас представляет. Можно не перерезать пуповину, достаточно оторвать детские ручки от пальто, от юбки и закрыть дверь между вами. И всё, он теперь один. Даже если без мамы, но не один – всё равно он без мамы. А значит – один.

И мать тоже осталась одна. Без ребёнка.

Представляете, что у неё на душе? Не врите себе, что не представляете. Не бегите в соцсети, бормоча «чур меня!», не размахивайте кадилом праведных речей – от чего вы прячетесь в его дыму? Не от бессилия ли помочь?

Тяжело читать Гюго. Легче смотреть мюзикл и плакать над Энн Хетеуэй, чем погружаться в ад Фантины Лозье.

Тяжело знать, что не можешь помочь брошенному ребёнку. Тяжело осознать, что помощь нужна и брошенной матери. Что последнее может предотвратить первое. Да, представляете?

Тяжело читать Диккенса. Хочется, чтобы брошенных детей находили богатые, добрые, тёплые люди. И чтобы такие люди не теряли или всегда находили брошенных матерей.

Невыносимо читать комментарии в соцсетях. Как промозглым ноябрём оказаться маленьким, беспомощным, раздетым – где угодно – одному. Хочется сбежать в благодать бабьего лета – как в мамины руки.

Не сбегайте в сети. Люди, которым нужна помощь, – вокруг.

Не опускайте рук. Они – не только для клавиатуры.

Говорят, в день Покрова, четырнадцатого октября, обычно выпадал первый снег – Богородица укрывала мир своим покрывалом. В этом году снега не случилось – тепло обнимало всех нас. Может быть, потому, что Пресвятая распростёрла своё покрывало над судьбой Серёжи.

Кристина НЫРКОВА.
Щёлково.

 

Комментарии

Комментариев пока нет

Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.
Я согласен(на) на обработку моих персональных данных. Подробнее
Внимание! Для корректной работы у Вас в браузере должна быть включена поддержка cookie. В случае если по каким-либо техническим причинам передача и хранение cookie у Вас не поддерживается, вход в систему будет недоступен.