Жизнь непрерывна и в новизне постоянна

Главная \ Новости \ Жизнь непрерывна и в новизне постоянна
Жизнь непрерывна и в новизне постоянна
***
Получил письмо я.
                               «Как живёте?» –
спрашивает Соня Милиоти.
Это даже странно – «как живу?»,
не спросила первая «живу ли?»,
не упал ли я от медной пули
жёлтыми глазами в синеву.
Жив ли я? Живу я?
Всем в ответ
шлю, углом листочки запечатав.
«Жив!» –
               кричат мне тысячи примет.
Пусть про это скажет Наровчатов.
Метились в меня.
                              Сидели в доте.
Танки гнали.
                     Мёрзли.
                                  Ни к чему –
я хожу, шепчу слова, живу.
«Как живу?» –
                         спросила Милиоти.
Так поверила в мою звезду,
знает – жив,
                     мне жить необходимо,
значит, мины – мимо,
                                    пули – мимо.
Значит, верит:
                        я ещё приду!
Мну сугробы и топчу траву.
Ты спроси,
                  ревнуя и тоскуя:
как живу?
                О чём?
                           За что живу я?
Чем живу?
Спроси – о ком живу?..
1942.
 
В альбом знакомой
 
Вы скажете:
                   «Мне скучно», –
                                                  мне не верится,
лишь я взгляну на мир окрестный.
Два ваших слова мне пугают сердце:
«не нравится»,
«неинтересно».
Вам нечего смотреть,
                                    читать вам нечего,
рассеянно
                 следите вы за лицами,
живёте осторожно,
                               недоверчиво,
процеживая мир ресницами.
Сама земля,
                    от края и до края,
зовёт к себе,
трубит на повороте.
Вы,
      медленная,
                        землю попирая,
возвышенно –
                        на каблуках –
                                               идёте.
Вас показать друзьям моим, красавица,
для них как оскорбление,
                                           как вызов
и то, что вам земля не нравится,
и вся сумятица капризов.
А вы всё недовольней,
                                     всё капризней.
Вы неба не видали,
                                оглянитесь!
Вы даже не дотронулись до жизни,
как будто бы
                      испачкаться боитесь.
Красивая…
А вот, когда случится,
что ваше сердце сонное забьётся,
вы замахнётесь цепкими ресницами,
он
    в западню
                     не попадётся.
Он за руку вас к свету вытянет,
он скажет вам:
                         идёмте с нами!
Не щурьтесь утомлённо и презрительно,
глядите полными глазами.
И если вы полюбите всей силою –
засмейтесь и откройтесь
                                         жизни,
                                                   свету.
За то, что носит вас, красивую,
благодарите
                    землю эту.
1947.
 
Приду к тебе
 
Ты думаешь:
принесу с собой
усталое тело своё.
Сумею ли быть тогда с тобой
целый день вдвоём?
Захочу рассказать о смертном дожде,
как горела трава,
а ты –
            и ты жила в беде,
тебе не нужны слова.
Про то, как чудом выжил, начну,
как смерть меня обожгла,
а ты – ты в ночь роковую одну
Волгу переплыла.
Спеть попрошу,
                          а ты сама
забыла, как поют.
Потом
           меня
                       сведёт с ума
непривычный уют.
Будешь к завтраку накрывать,
а я усядусь в углу.
Начнёшь,
               как прежде,
                                  стелить кровать,
а я
     усну
             на полу.
Потом покоя тебя лишу,
вырою щель у ворот,
ночью,
           вздрогнув,
                            тебя спрошу:
— Стой! Кто идёт?!
 
Нет, не думай, что так приду.
В этой большой войне
мы научились ломать беду,
работать и жить вдвойне.
 
Не так вернёмся мы!
                                  Если так,
то лучше не приходить.
Придём – работать,
                                 курить табак,
в комнате начадить.
Не за благодарностью я бегу –
благодарить лечу.
Всё, что хотел,
                       я сказал врагу.
Теперь работать хочу.
Не за утешением –
                                 утешать
переступлю порог.
То, что я сделал,
                           к тебе спеша,
не одолженье,
                       а долг.
Друзей увидеть,
                           в гостях побывать
и трудно
              и жадно
                            жить.
Работать – в кузницу,
                                    спать – в кровать.
Слова про любовь сложить.
В этом зареве ветровом
выбор был небольшой.
Но лучше прийти
                            с пустым рукавом,
чем с пустой душой.
Фронт, 1944.
 
Армия родная
(Отрывок.)
 
Плечом к плечу,
                    всегда железно сжаты,
тобой гордимся, Армия страны.
Мы все – твои бывалые солдаты
и новые солдатские сыны.
А ты стоишь,
своё спокойно зная,
вершившая великие дела.
Ты молчалива, Армия родная,
ты никогда речистой не была.
Но если что –
                 врагов у нас немало.
Что будет, если…
                             Ладно. Помолчу.
Ты нас, своих поэтов,
                                   воспитала –
я выдавать секретов не хочу.
1961.
 
Пришедшим с войны
 
Нам не речи хвалебные,
нам не лавры нужны,
не цветы под ногами,
нам, пришедшим с войны.
Нет, не это.
Нам надо,
чтоб ступила нога
на хлебные степи,
на цветные луга.
 
Не жалейте,
             не жалуйте отдыхом нас,
мы совсем не устали.
Нам – в дорогу как раз!
Не глядите на нас с умилением,
                                                     не
удивляйтесь
                     живым.
Жили мы на войне.
Нам не отдыха надо
и не тишины.
Не ласкайте нас званьем:
«Участник войны!»
Нам –
          трудом обновить
                                      ордена и почёт!
Жажда трудной работы
                                       нам ладони сечёт.
Мы окопами землю изрыли,
                                               пора
нам точить лемехи
и водить трактора.
Нам пора –
                   звон оружья
                                       на звон топора,
посвист пуль –
                         на шипенье пилы
                                                      и пера.
 
Ты прости меня, милая.
Ты мне жить помоги.
Сам шинель я повешу,
сам сниму сапоги.
Сам тебя поведу,
где дома и гроза.
Пальцы в пальцы вплету
и глазами – в глаза.
 
Я вернулся к тебе,
но кольцо твоих рук —
не замок,
не венок,
не спасательный круг.
1945.
 
Мама
 
Я маму не целовал давно…
Маленьким был –
                    целовал,
                            душил,
с улицы жаловаться спешил,
потом торопливо мужать решил.
Думал: «Мужество! Вот оно!»
Думал: «Мужество – это вот:
прийти домой
                 и сказать:
                            – Пока!
Я на войну!.. –
                    улыбнуться слегка
и повернуться спиной к слезам,
к зовам маминым. –
                        На вокзал!»
 
Женщина вырастила меня.
Морщины уже на лицо легли.
Губы сомкнуты. Отцвели.
Нет в глазах моего огня.
Вот фотокарточка.
 
Изо дня
             в день
я думаю о тебе –
моей колыбели,
                    моей судьбе –
женщине, вырастившей меня.
 
Я маму не целовал давно…
Только бы мне возвратиться лишь!..
Мама,
если меня простишь
сердцем маминым,
                     решено:
я расцелую тебя одну,
сердце послушаю,
обниму,
слёзы вытру,
                 в лицо взгляну…
 
Перед тем как уйти на войну.
1940.
 
Ты слышишь?
 
Уже отболела во мне эта женщина
                                                           и отоснилась.
Нет, нет…
                отоснилась.
                                   А ваза искрилась
и пела, та ваза,
                          что с нею давно мы купили когда-то.
Та ваза жила на полу, поблёскивая синевато…
 
В тот день было столько цветов!
                                                      Куда их девать, мы не знали.
Взявшись за руки,
                              в солнце,
                                             мы шли по долине Арбата.
В тот день и купили мы эту метровую вазу
и сразу
поставили на пол…
 
Отболела та женщина
                                     и отоснилась.
А ваза стояла одна эти годы.
                                                И не виновата.
Все эти длинные годы в ней жили цветы.
                                                                    Моей была ваза.
В ней голос её просыпался в хрусталинке каждой
то болью моей,
то надеждой,
то жаждой,
гранью любой отражаясь
                                           в хрусталинке глаза…
 
И вот,
         возвратясь из Ханоя,
                                            уставший от зноя Вьетнама,
я вазу свою обхватил
                                     и понёс напоить
                                                                и цветами наполнить…
И как она вдруг ускользнула –
                                                     теперь и не вспомнить.
Склонясь над осколками колкими,
                                                         я не верил упрямо.
– Это что за примета? –
                                          ответа просил у соседей.
– Скажите, к чему бы? –
                                           тянул онемевшие губы…
И ночью, поднявшись,
                                    еле дождался рассвета,
звонил я той женщине:
                                      – Что это значит?
                                                                    Какая примета?
Ответь мне –
к чему это: вазы той самой не стало?..
– Ах, это к хорошему, –
                                         грустно сказала устало, –
только осколки в доме уже не держи,
                                                              понимаешь.
 
А тут меня снова дальние взяли дороги.
Опять я взлетел над землёй.
                                               И ходил по Парижу.
Когда-то мы с нею ходили вот здесь
                                                              и смеялись от счастья.
Несло меня дальше.
И в спящем Мадриде я слышал
звон моей вазы…
Внизу Атлантический океан отзывался
                                                                 и дальше
висел над водой до самого Пуэрто-Рико.
Мы ночь догоняли до спелых огней Каракаса.
«Ну что это значит?» –
                                       вопрос разрастался до крика.
«Что это значит?» –
                                  звенела во мне моя ваза…
На правом крыле самолёта
                                              Большая Медведица стыла.
В лохматые звёзды
                                 месяц взлетел вверх рогами.
И Тихий уже
                    океан
                              облаками размыло.
Потом в самолёте забрезжил рассвет.
И потом,
              это чудо –
Сантьяго
               и Исла-Ниегра.
                                        И самое это:
в колокола ударяет Пабло Неруда.
Ничего не забуду!
Тихий оплёскивал камни.
Необычный дом Пабло,
                                       на каравеллу похожий,
и его самого.
                     Жал руку морскими руками.
А я всё раздумывал над собою
и что-то итожил…
 
Когда поднялись после ужина,
                                                   я не удержался:
– Пабло, вы старший.
Скажите мне:
                        что это с вазой?
                                                   И что это значит?..
Прикрыл он свои медно-жёлтые веки,
                                                               за день уставший.
Ревел океан за окном…
– Пора было вазе разбиться.
Настала пора ей уйти,
                                    чтобы не возвратиться.
Она не могла оставаться,
                                          отзвучала она,
                                                                  отлучилась…
А с вами в то время
                                 случилось ведь что-то,
                                                                       скажите?
Да, в дом не входила
                                    в те дни,
                                                  не входила другая?
Не полнила светом весь дом?.. 
Я не собрался с ответом.
– Это к лучшему! –
                                  так сказал он.
 
Ты слышишь меня, дорогая?
Утром, чуть свет, я к берегу шёл, поражаясь:
и как это мог он обо всём догадаться –
обо мне, о тебе, и о нас,
                                       и о том, в чём не смели признаться?
И о вазе,
ушедшей из моего одиночества странно!
Спасибо тебе за открытие, Пабло,
                                                        за это ученье,
что жизнь непрерывна
и в новизне постоянна.
«Всё к лучшему!» – слышишь?
На другом полушарии
                                     слышишь ли, Анна?
На волне океана
ты слышишь
                      мой вздох облегченья?
1969.
 
Комментарии

Комментариев пока нет

Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.
Я согласен(на) на обработку моих персональных данных. Подробнее
Внимание! Для корректной работы у Вас в браузере должна быть включена поддержка cookie. В случае если по каким-либо техническим причинам передача и хранение cookie у Вас не поддерживается, вход в систему будет недоступен.