Поклон в далёкие, блаженные селения

Главная \ Новости \ Поклон в далёкие, блаженные селения
Поклон в далёкие, блаженные селения

Анне Андреевне АХМАТОВОЙ (23.06.1889 – 05.03.1966) исполнилось 130 лет. Наш друг Тимур ЗУЛЬФИКАРОВ вспоминает о встрече с ней. Два великих поэта, разошедшиеся во времени, но соприкоснувшиеся мгновением жизни, сегодня представлены в объединительном миге, в котором не только печали и скорбные сожаления, но и светлые надежды.

 

Всё реже и реже мелькают родимые лица,
Всё чаще и чаще чужие глаза равнодушно глядят,
Как будто в осенней ночи я хватаюсь за хладные листья,
А листья всё мимо, и мимо, и мимо летят и летят…
Как будто в ночи я цепляюсь за горькие листья,
А листья всё мимо и мимо летят…
Всё реже и реже встречаются милые лица,
Всё чаще и чаще мне снятся седые кресты,
И всё из тумана плывёт то ли птица, то ль липа,
Под сенью которой с друзьями я пел и вино золотистое пил.
И всё из тумана плывёт то ли птица, то ль липа,
Под сенью которой с друзьями я пил и любил…

***

Воспоминания – это рай, из которого человека невозможно изгнать, как некогда были изгнаны Адам и Ева. Продолжая сентенцию Данте, я хочу сказать, что тоже полагаю, что рай – это воспоминания о лучших днях земной жизни, которые провёл человек. У этих воспоминаний есть одна прелесть: они не умирают, они не текут, они не подвержены времени.

***

У меня есть притча.

Купец подозвал Ходжу Насреддина, великого странника, и сказал ему:

– Ты герой сорока трёх стран и народов, тебя пропускают через все границы на твоём седом осле. Мне нужно, чтобы ты перевёз через границу мешочек.

Ходжа спросил:

– А что в этом мешочке?

– Там сто бриллиантов.

Половину из них купец пообещал наивному Насреддину. Про себя же подумал: «Когда Насреддин перейдёт через границу, то отдам ему только один бриллиант».

На старом, дряхлом, пыльном осле Насреддин подъехал к границе. Все узнают его:

– О великий мудрец! Ни пограничники, ни таможня тебя не проверяют, потому что ты нищ, у тебя ничего нету.

Насреддин сказал:

– Кроме великой головы, самой дорогой в мире головы, которая помнит царя Соломона, Лао-Цзы, которая беседовала с Чингиз-ханом о войне, со Сталиным о государстве, с Ганди о ненасилии.

Но поскольку ум в XXI веке не очень ценится, а ценятся деньги, – Насреддина пропустили.

Так он с этим мешочком с бриллиантами спокойно просочился через границу.

Но в дороге мешочек прорвался и половина бриллиантов высыпалась на землю. Насреддин не заметил этого.

Купец жадно, хищно встречал его. Насреддин вытащил мешочек. Купец смотрит, а там всего пятьдесят бриллиантов.

– Как?! Где остальные?!

 Насреддин отвечает:

– Но ты же обещал мне заплатить, я свою плату забрал.

Купец был возмущён, но был и доволен, что пятьдесят бриллиантов удалось провезти.

Насреддин вернулся на дорогу и стал отыскивать бриллианты в пыли. Немного он смог найти, а те, что нашёл, раздал бедным.

Бедных очень много явилось сейчас на земле.

Эти бриллианты, которые великий мудрец находил в пыли, и есть мои воспоминания.

***

Первым таким бриллиантом является моя встреча с императрицей Серебряного века Анной Андреевной Ахматовой. Представляете, насколько я древен, если могу вспомнить свою встречу с Анной Андреевной!

Я был юный студент Литературного института имени Горького. Шёл какой-нибудь пятьдесят седьмой или пятьдесят восьмой год, заметьте, двадцатого века, а не девятнадцатого. Мы были с моим другом, тоже студентом первого курса, замечательно талантливым поэтом и писателем Давидом Маркишем…

Прошло уже шестьдесят лет с нашей первой встречи. Он давно живёт в Израиле, стал крупным политиком. Может быть, его замечательно талантливая поэзия растворилась в политике, но я всегда с великой нежностью и любовью вспоминаю его, его артистичную, летящую натуру.

Отец Давида был выдающийся еврейский поэт Перец Маркиш. Он был репрессирован. В Союзе писателей состоялся вечер памяти Переца Маркиша. С Давиком мы были делегированы, чтобы привести на этот вечер Анну Андреевну Ахматову.

Мы явились в дом Ардовых, где сидела царственная – действительно императрица! – седая Анна Андреевна Ахматова. Мы юные, пылкие студенты. Нас больше интересовала дорога, жизнь, улица с красивыми девушками. А тут перед нами – императрица. Я, помню, почувствовал вокруг неё какое-то одиночество. Она была обрадована нашему появлению. Спросила меня:

– Вы поэт?

– Да, я пишу стихи.

– Какое это несчастье на Руси!

За чаем мы провели с Ахматовой несколько часов. А потом вместе с ней пешком пошли по Москве через мост в Союз писателей. Кажется, это была весна. Прекрасный день. Конечно, мы могли бы сесть в такси, но Анна Андреевна предложила прогуляться. И вот мы, как два юных курчавых рыцаря, шествовали по обе стороны от богини.

Давайте вспомним стихи другой царицы русской поэзии – Цветаевой:

 

Помедлим у реки, полощущей
Цветные бусы фонарей.
Я доведу тебя до площади,
Видавшей отроков-царей.
 

Так мы и по Красной площади прогулялись.

***

Помню два фрагмента из этой нашей канувшей в вечность беседы.

Ахматова спросила:

– Как вы относитесь к Вознесенскому и Белле Ахмадулиной?

С Беллой Ахмадулиной я учился вместе. Кружевная, дивная поэтесса!

В молодости мы все остры, недипломатичны, жаждем высказаться – почти всегда субъективно, несправедливо.

Когда Ахматова спросила про Беллу Ахмадулину, с которой мы дружили до конца жизни, я – жестокий отрок – сказал, что сам родом из Сталинабада (Душанбе), что жил в убогой кибитке. Рядом во время войны работала мануфактурная фабрика, где творили ткани из замечательного таджикского хлопка. Кусок стандартный отреза́ли, но оставались цветные нитки. Их собирали в бунты: шары из разноцветных материй. Эти шары жутко манили мою юную душу и всех детей. Они заменяли нам в нищие, голодные времена игрушки, недоступные нам по цене.

Я сказал, что поэзия Беллы напоминает мне эти прекрасные шары, собранные из ниток, осколков материи.

Никогда не забуду хищную и удоволенную улыбку императрицы. Я почувствовал, что она где-то со мной согласна, или мне так кажется доселе. Во всяком случае, она сказала: «Ах, вы жестокий юноша! А о Вознесенском?»

Я был ещё более жёсток, хотя с Вознесенским мы тоже дружили. Оба были учениками Бориса Леонидовича Пастернака.

О Вознесенском я произнёс более жестокую притчу. Сказал, что до Москвы я учился два года в Ленинградском университете на философском факультете и мимо нашего общежития в самом центре Питера проходили с жутким грохотом трамваи. Ночные трамваи грохотали на стыках рельсов, потому что были пустые. А утренние трамваи и шестичасовые вечерние были забиты трудящимися во славу СССР и на стыках становились не так шумны. Я сказал, что поэзия Андрэ, моего друга, скорее приятеля, напоминала мне эти пустынные трамвайные вагоны, которые грохотали в силу своей пустоты.

Опять увидел я хищный улыбчивый профиль Анны Андреевны, и она повторно сказала: «Ах, вы жестокий!» Но я почувствовал, что она где-то разделяет моё мнение насчёт грохочущей пустоты.

Грохочущая пустота началась в русской поэзии со времён Маяковского. Это поэзия эстрады, поэзия плаката, крика, агрессии. Понимаете? Эта поэзия пошла от Маяковского и породила большую бригаду эстрадников, которые потом выступали на стадионах. Это Евтушенко, Рождественский. Это поэты-журналисты, поэты-плакатисты.

Великая поэзия – то, что Жуковский называл «печаль полей». Это таинственные, тихие глубины души человеческой.

***

Но вернёмся к нашей встрече с Анной Андреевной Ахматовой.

Мы подошли к Дому литераторов, который был окружён огромной толпой жаждущих попасть на поминальный вечер замечательного поэта Переца Маркиша, безвинно убиенного, как и мой отец Касым Зульфикаров в 1937 году. В этом смысле мы с Давиком были ещё и сиротами, безотцовщиной.

Люди, которые пропускали жаждущих попасть на вечер, не знали, кто такая Ахматова. Я пытался, немного отстранившись от неё, жестикуляцией показать им, кто перед ними. Но они не понимали.

К счастью, в это время появился Константин Михайлович Симонов. Он взял под руку Анну Андреевну и повёл её в Дубовый зал ЦДЛ. Давид в это время занимался уже другими людьми.

Что поразительно, Ахматова не отпускала меня, мы были с ней вдвоём. Ей казалось, как мне почудилось, что в этом какой-то момент предательства: сначала мы шли вместе, а теперь её – великую и знаменитую – повели в главный зал, а мне, её спутнику, предложили дорожку наверх, на балкон, где уже стояла молодёжь. Я сказал: «Анна Андреевна, я с удовольствием посмотрю вечер с балкона».

Что меня потрясло? Её, естественно, посадили в первый ряд. Начался тот печальный вечер. На его протяжении Ахматова несколько раз давала мне знак перстами. Казалось, она чувствует себя будто бы виноватой передо мной, что не провела меня в главный зал, что было бы, конечно, странным, потому что там сидели великие поэты и прозаики. Но что это за тончайшая материя взаимоотношений людей: служение другому человеку, пусть даже и безымянному студентику! Это благородство, свечение – оно незабываемо.

Сейчас я вспомнил знаменитые четыре строчки Георгия Иванова:

 

Эмалевый крестик в петлице
И серой тужурки сукно…
Какие печальные лица,
И как это было давно.

***

И ещё вспоминаю четверостишие Бориса Пастернака:

Душа моя, печальница
О всех в кругу моём,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьём.
 

Конечно же, я – тогда ещё юнец – не понимал в полной мере, кто передо мной.

Ахматова из изысканной салонной поэтессы превратилась в пророчицу трагического века, о котором Мандельштам сказал: «Мне на шею кидается век-волкодав». «Век-волкодав» накинулся на душу этой дивно красивой женщины. Он – этот век – и сотворил из неё великую поэтессу. Пуля, которая настигла Гумилёва – выдающегося поэта, её мужа, – продолжала лететь. Она настигла уже и саму Ахматову. Она летела в весь наш народ. Я бы сказал, что она продолжает лететь и поныне. Два самых несчастных народа. Русский народ потерял около ста миллионов. И афганский несчастный народ. Это самые кровотекучие народы XX столетия.

У меня есть притча: по Афганистану бродит пророк на огненной верблюдице, а кровь афганская по брюхо верблюдице стоит; а по Руси бродит Спаситель на белой ослице, и русская кровь по брюхо ослице кипит.

Великая трагедия народа превратила Ахматову из салонной, модернистской поэтессы в певца народного горя. Её поэзия – это плач Ярославны по убиенному мужу и по убиенному народу. Я нынче уже с высоты своего печального возраста счастлив, что дышал рядом и эта пленительная женщина согревала меня своими очами.

Я хотел бы поклониться в далёкие, блаженные селения, где она бродит со своим мужем, блистательным русским офицером, и со своим сыном, выдающимся мистиком мировой науки.

***

Не забыть мне гениальные стихи Цветаевой, посвящённые Ахматовой:

 

Кем полосынька твоя
Нынче выжнется?
Чернокосынька моя!
Чернокнижница!
 
Дни полночные твои,
Век твой таборный…
Все работнички твои
Разом забраны.
 
Высоко твои братья́!
Не докличешься!
Яснооконька моя,
Чернокнижница!
 
Будет крылышки трепать
О булыжники!
Чернокрылонька моя!
Чернокнижница!

 

Божественно!

***

Я стою на берегу вечернем океана
и гляжу на голубую пустоту.
Корабли на горизонте затуманились,
корабли уходят в темноту.
Корабли на горизонте воздымаются,
корабли уходят на звезду.
Я стою на берегу бездонном океана
и гляжу, как корабли уходят на звезду.
Ну а мне уже пора в иное плаванье,
там ждут меня на вечном берегу.
Ну а мне уж предстоит великое прощание
и объятия на вечном берегу.
Записал
Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
 
Комментарии

Комментариев пока нет

Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.
Я согласен(на) на обработку моих персональных данных. Подробнее
Внимание! Для корректной работы у Вас в браузере должна быть включена поддержка cookie. В случае если по каким-либо техническим причинам передача и хранение cookie у Вас не поддерживается, вход в систему будет недоступен.