Войной отобрана любовь

« Назад

Войной отобрана любовь 03.05.2019 16:53

Фрязинка Татьяна БАЛАНДИНА (в девичестве Синякова) встретила войну дошкольницей. Отца, оставшегося на полях сражений, помнит по фронтовым письмам. Треугольные конверты с фронта, приходившие от него, мать Татьяны – Нина Синякованикому не показывала. После её смерти Татьяна Григорьевна нашла в материнском платяном шкафу 79 завёрнутых писем. Сегодня их первая публикация.

Семья Синяковых незадолго до войны перебралась с Украины в Самарканд и жила в узбекской глинобитной мазанке.

«Там текла мелкая горная речка с очень холодной водой, – вспоминает Татьяна Григорьевна. – Мы ходили купаться. Отец брал ведро ледяной воды и говорил: Товарищ ребёнок стоит як скала! И выливал воду на меня. Мне было три-четыре года. Помню, отец ходил в белых парусиновых штанах, белоснежной рубашке и начищенных зубным порошком парусиновых же туфлях».

фото В апреле сорок второго Григория Синякова призвали на фронт. Его Нина в это время ждала второго ребёнка.

В первых же письмах Григорий пишет о дочке:

«Сегодня приснилась мне Танюша: сидит около меня и ждёт от сала шкурку. Сон был настолько реален, что я чуть не упал с верхней полки, когда хотел пригорнуть её к себе. <…> Война в этом году обязательно кончится, и после заживём все вместе и по-новому. Хотя, как убеждает меня дорога, Самарканд – самый богатый и дешёвый город. Берег реки Урал. 14 мая, 1942 год».

***

«Дорогая Ниночка, старички и дочка Танюша! – пишет он 17 мая 1942 года из станицы Ершово Рязано-Уральской железной дороги. – Главное, что поражает в дороге, это дороговизна. Самарканд в этом отношении баснословно дешёвый город. Тут местами денег совсем принимать не хотят, а требуют чай, махорку, мыло и т. п. Я свою коробочку чаю променял на 40 штук яиц, да каких яиц! В кулак величиной. В Саратове за буханку хлеба надо заплатить 400 рублей, за литр водки – 100. За мои брюки и пиджак дадут с первого слова 1 500 рублей. Люди, особенно крестьяне, здесь живут не бедно и не голодно. Я тоже голода ещё не знаю. Пока, ваш Гриша».

Через 22 дня Григорий добрался до Москвы. В письме он рассказывает:

«Пригород по рязанской ветке живёт совершенно так же, как до войны. Правда, около люберецких и других заводов воздвигнуты искусственные преграды: надолбы, рвы, рельсовые ежи. Пострадавших от бомбёжек зданий я не видел, но что бомбёжка была, заметно по окнам, сплошь и рядом заколоченным фанерой вместо выбитых стёкол. В одном месте заметил неразорвавшуюся полутонную бомбу и другие мелочи: разрушенные вагоны, разбитые самолёты, пушечный лом на платформах».

***

В долгом пути по железной дороге украинец Синяков был поражён просторами России:

«В заключение не могу не поделиться с тобой впечатлением, которое произвела на меня Россия в момент, когда её сыны льют свою кровь за неё.

Всё время смотрел я из вагона и с какой-то ненасытной жадностью впитывал в себя Россию, как она есть. Утром, днём ли, ночью, смотришь и не налюбуешься. Любы мне и реки серебристые, могучие и ленивые развалы степей, и задумчивая прохлада мудрых лесов, и поля, поля, пылающие кострами маков и тюльпанов. Люба мне и весна, устилающая землю чудными коврами зелени и цветов. Поют соловьи. Они начинают петь, как только рассветает и розовая кайма восхода опояшет небо. Самые неожиданные трели льёт, рассыпает соловей. То вдруг он брызнет бриллиантовым каскадом трелей крохотной птички-волчка, то рассыплет дробь дятла, то сыплет зябликом, то вдруг затянет задушевную, грудную мелодию горлинки, такую трогательную, такую сердечно летящую, как это может спеть только любимая женщина. Жаль только, что молодость прошла, что нельзя начать жизнь сначала. Нам, Нинок, осталось с тобой растить своих пацанят в надежде, что они будут жить более счастливой жизнью. Кострома. 25 мая 1942 года».

***

Из Костромы Григорию разрешили ненадолго вернуться домой.

«Мать дохаживала свою беременность и уже была в роддоме, – рассказывает Татьяна Григорьевна. – Мы с отцом остались вдвоём и целый день провели вместе. Ели каймак с лепёшкой, виноград, мороженое. Близился мой шестой день рожденья. Отец пошёл со мной на большой самаркандский базар. И купил в подарок деревянную коробочку с хохломской росписью, внутри были леденцы. Я, конечно, их съела, а коробочку – последний подарок отца – храню до сих пор».

***

Двадцать седьмого августа, прямо в день Таниного рождения, Григория Синякова направили в учебную часть в Термез. Через неделю после его отъезда на свет появился Саша – Танин брат. Нина едва справлялась с детьми. Танечка ходила в круглосуточную группу детского сада. Саша без конца плакал. Постоянно недосыпавшая Нина от усталости однажды потеряла сознание прямо на дороге. Едва не попала под машину вместе с сыном, которого держала на руках. Домой её привели незнакомые люди.

Григорий тем временем писал:

«Здесь форма заменяет всякую суть дела. В гражданке я успешно управлял сотнями людей, мог нести ответственность за вложения в строительство десятков миллионов рублей. Здесь же мой официальный образовательный уровень не попадает под параграф приказа: я не имею высшего образования. Боже мой! Люди, у которых оно есть, учатся хуже и общих знаний не имеют никаких, если быть справедливым по существу дела. Это, между прочим, мне сказал сам командир роты: Вы крепче других, но, видите… Вот в этом видите и весь смысл. Но ты, Нинок, не отчаивайся. Я буду добиваться своего везде и всюду. 26 февраля 1943 года».

***

Григорий беспрестанно наказывает жене заботиться о детях: растить их счастливыми, здоровыми, в тепле и по возможности в достатке. Советует обратиться к трудам Макаренко, да и вообще почитывать по этому вопросу.

«Свой характер не забывай и помни, что ты его должна держать в узде, – пишет он из Термеза в январе сорок третьего. – Тебе надлежит быть и внутренне, и внешне такой, как ты на фотографии с Сашулькой. Ты мать, а не зоологическая особь, родившая детей – таких у нас тысячи! – и продолжающая жить, так сказать, для себя, по принципу: я ещё молода и должна жить для себя. Живи для них, а мы все, и я больше, чем кто-либо, буду жить для тебя, и ты будешь намного счастливее, чем твоя подруга Валька. Да не о ней речь. Пусть живёт по-своему».

***

 «В твоём последнем письме было письмо Танюши и очертания ножки сынони. Кровь жарко бросилась в голову, а сердце забилось беспокойнее воробья, попавшего в лапы хищника. Слёзы счастья и огорчения затуманили глаза, руки сжались в бессильной ярости от сознания своей беспомощности против этой непонятности – война! Война! Какое слово. А сколько будет радостных и горестных слёз, когда будет сказано, что она кончилась! Те, к которым вернутся их отцы, сыновья и дети, конечно, не заметят тех, у которых они останутся на полях сражений. Человеческое счастье слишком эгоистично. И если кто-либо будет утешать пострадавших, то больше для соблюдения формы, приличия ради. 8 февраля 1943 года. Термез».

***

В мае сорок третьего года Григория Синякова отправили на передовую.

Вот его письмо из Красноводска:

«Город, как тебе известно, и в доброе время был полупустым, а сейчас и подавно. Нет ничего. Даже за кружку воды надо заплатить рубль. Хлеб 60 – 70 рублей за кило, рыба 15 – 20 рублей за штуку весом 200 – 250 граммов. Денег у меня немного есть, но я их собираюсь отослать тебе. Если не украдут, то так и будет. А воруют здесь обстоятельно. Спим на улицах, в скверах, на крышах – словом, кто где устроится. Народ устаёт, и этим пользуются свои же жулики. У меня Горбонос с Кардановым шутки ради вытащили бумажник со всеми документами и деньгами. А ведь с другими не шутят, и многие уже пострадали.

В городе можно купить рублей за 35 – 40 прекрасный апельсин. Как я жалею, что не еду домой! Мог бы побаловать Танюшу и Сашульку. Скажи дорогой моей доченьке, что папа ей с войны обязательно привезёт что-либо вкусненькое».

***

«О чём же вам ещё написать? О людях здешних – стоящий народ. За эти два года войны у них выработалось чувство самопожертвования. К примеру, живёт нас у хозяйки двенадцать человек. У неё трое детей и мать четвёртая. Живёт очень небогато. Но всё, чем располагает, предоставляет этим самым солдатам: подушки, одеяла, полушубки. Стирает по мере сил, варит еду, ухаживает за больными. И это помимо работы в колхозе, в собственном огороде, около детей. И таких я видел тысячи. Все служат делу войны. Поразорялись, в нитку тянутся сами со своими семьями, а у каждой квартирует по 10 – 12 человек военных. Устал народ очень. Но молодцы! Стоят, не гнутся. Немцы с румынами, отступая, свели всех овец, кур, свиней, телят и коров. Но никто об этом не плачет. Хозяйки угощают, кто чем может: одна вишнями, другая молоком, третья семечками. Широка и глубока душа славянина, но для проявления этих качеств необходимы сильные страсти, могучие эмоции. Без этого он беспечен. Ростовская на Дону область. 5 июля, 1943 год».

***

«Сколько ни говори в этих письмах, а не наговоришься, Нинок, ни с тобой, ни с детьми. Да к тому же уверенности нет, что получаешь всё то, о чём я пишу.

Ах, если я мог бы втолковать всем цензорам, почтальонам и вообще всем, кто возится с письмами, что их роль в деле поддержания морального духа солдат во время войны необычайно велика. Всем им надо знать, что никогда не будет спокойно сердце бойца за родину, если он не знает, что делается в его семье.

К сожалению, он ничего не знает о семье целыми годами. Знаю, что преимущественное большинство бойцов, отдающих свою жизнь за родину, не думает в последнюю ночь перед боем об этой самой родине. Их не пьянит запах полыни или чабреца, они равнодушны к удушающему запаху родных степей. К их проникающему в душу предрассветному шороху-вздоху пробуждающейся природы, постепенно перерастающему в ружейно-пулемётную трескотню, в противно свистяще лопающийся звук снарядов, бомб, мин и одуряющий гул разрывов артиллерийских снарядов.

фото-Баландина В устремлённом на врага взоре бойца проносятся картины домашнего быта. Поднимаясь с земли навстречу свистящему смертоносному металлу и чувствуя, как спутница воина – смерть – шевелит его волосами, он скорбит о том, что, может быть, ему так и не доведётся узнать, как там дела дома: здоровы ли, живы ли, не голодны, не холодны ли? И окажет ли семье родина-мать своё покровительство, если, защищая её, солдат навечно припадёт своей широкой грудью к сырой земле? 3 августа, 1943 год».

***

«Сегодня уже второй день, как я на передовых позициях. Таким образом, можешь запомнить, что я попал на фронт 22 августа, ровно на 26­-м месяце после начала войны.

Через нас, вокруг и околь, с визгом и рёвом беспрерывно летят артиллерийские снаряды, лопаются мины. Раз 15 налетала вражеская авиация. Невообразимая, хаотическая ружейно-пулемётная трескотня и особенно в мозг проникающий визг летящих с самолётов бомб не дают возможности пребывать в состоянии духовного равновесия, к которому мы привыкли дома, в мирной жизни.

Многих, с кем я прибыл на позиции, ранило. Двоих разорвало у меня на глазах. За меня пока отделались мой рюкзак и шинель. Последнюю пришлось бросить и взять себе другую. А рюкзак ещё послужит. Между прочим, пробитой оказалась и та книга, с чистой бумагой, которую ты для меня купила в старом городе за 80 руб. Пока не достану хорошей бумаги, будут письма мои с дырой...

Дальше пишу письмо в нескошенном ржаном поле.

Боже мой! Как я люблю свои родные степи и поля! Вот сейчас, когда я дописываю тебе это письмо, приветливо и ласково кланяются мне тяжёлые золотые колосья. А василёчки, эти вечные спутники хлебного моря, десятками тысяч голубеньких цветочков, напоминающих мне глаза любимой дочки, смеясь и плача, проглядывают сквозь ржаные былинки. Тяжёлыми и горькими слезами безутешной матери роняют перезрелые колосья ржи свои зёрна на землю. Земля как мать спасает на своей груди ещё здоровых и живых солдат и оказывает последний приют отдавшим жизнь за Родину, за ваше благополучие, дорогие наши семьи.

Как хочется мне верить в то, что семьи погибших не будут забыты после войны. Не надо ставить погибшим памятников, произносить губами разжиревших глупцов всякого рода похвальные глупости – надо обеспечить возможность вырасти нашим детям, выйти им в люди. Это будет погибшим самой полной и великой наградой. 24 августа 1943 года».

***

«Здравствуй, дорогая моя голубка Ниночка!

Я пока, как старорежимный солдат, жив и здоров, чего и вам всем желаю. В этой, как мне теперь кажется, смешноватой форме выражения благоприличия и пожеланий есть свой глубокий смысл. Он прост по форме, наивен, но исчерпывающе точен: жив, здоров, чего и вам желаю. Это мне представляется особенно убедительным и ясным, когда я, спустя 20 дней, снова развязал свой рюкзак, достал свою навылет пробитую осколком папку, чтобы вырвать лист бумаги и написать тебе письмо. Не будь у меня на спине моей сумки с папкой, не писал бы я тебе писем уже с 22 августа.

Теперь я радуюсь тому, что живу, думаю, планирую. Дела́ на нашем фронте идут очень неплохо. Ты об этом, конечно, знаешь из газет. Как тебе помочь, не знаю. Стой за себя сама на месте, на том основании, что я фронтовик, нахожусь в гвардейской части, освобождаю от врагов Украину и всю Родину.

Вы там царствуете несравнимо с тем, как живут люди в освобождённых землях. Люди идут в свои разрушенные до фундамента сёла и хаты прямо буквально вплотную за разрывами снарядов. И начинают жить с маленькими детьми прямо в подвалах, брошенных блиндажах и землянках. Собирая кукурузу, фасоль, картофель, часто гибнут от валяющихся вокруг мин и других деталей военного обихода. Живуч человек, и велика его любовь к жизни. 12 сентября 1943 года».

***

«Хочется жить. И я буду стараться жить. Всё время нахожусь в боях. Был в окружении. Выходил с восемнадцатью человеками через боевые передовые немецкой обороны и вывел только 11 человек, в том числе вышел и я. Немцы не хотят уступать своих завоеваний и дерутся на Украине упорно. Тем не менее мы их гоним довольно-таки успешно. Мы идём к Днепру по осенней украинской земле. Осень – пора созревания плодов, звонкого стрёкота молотилок у полевых станов, золотых курганов золотой пшеницы…

Но не такой я увидел нынешнюю осень на украинских полях. Чёрными частоколами стоят трубы сожжённых сёл и хуторов. Пёстрые высокие сорняки покрыли чернозёмные равнины. Я иду всё вперёд по опавшей листве, по засох­шей траве; и перед взором моим поднимается та Украина, которая славилась на весь мир как золотая страна, как край щедрого изобилия природы и вдохновенного человеческого труда.

Эх, Украина! У этой земли великая древняя слава. Здесь на самой древней заре России ковалось величайшее славянское государство – Киевская Русь. Эта гордая земля никогда не сносила гнёта захватчиков. Здесь нашли свою могилу и татары, и половцы. В ней зародилось “Слово о полку Игореве” – великий оплот славянской доблести и мужества. На древних стенах Путивля плакала Ярославна о павших воинах. Эта земля умела чтить память тех, кто её защищал. Думаю, что в случае моей гибели и обо мне будут пролиты несколько, может быть, и скупых, но всё же искренних слезинок.

Невольник Родины своей. На её широких просторах, в душистой траве не жалко и умереть. 3 октября 1943 года».

***

Григорий Сергеевич Синяков погиб 30 октября 1943 года в бою за населённый пункт Зелёный Грай Ворошиловградской (ныне Луганской) области. Там же и похоронен.

Нина Синякова осталась вдовой в 32 года. Вскоре после смерти мужа она уехала из Самарканда, сказав, что русские должны жить в России. Замуж она больше не вышла.

Юлия ВИДЯПИНА,
корр. «Впрямь».
Фрязино.