Клавиши судьбы

« Назад

Клавиши судьбы 04.05.2019 17:53

Двадцать шестого апреля исполнилось 115 лет со дня рождения Тамары Александровны ЖИРКЕВИЧ, одной из основательниц Фрязинской детской музыкальной школы. Её дочь Наталья ПОДЛЕССКИХ делится воспоминаниями о матери.

В дворянской семье Александра Жиркевича было шестеро детей. Трое старших, к великому горю матери, умерли. Из оставшихся трёх сестёр младшая, Тамара, была самой светлой, жизнерадостной и жизнестойкой.

Восьмого декабря 1917 года на одной из страниц своего дневника Александр Жиркевич записал:

«Пока я вчера читал молодёжи воспоминания о Толстом, Тамарочка в соседней комнате занималась чем-то при лампе, взятой из моей комнаты. Сегодня я нашёл надписи, сделанные ею жжёной спичкой на колпаке моей лампы: Милый пупсик, папочка! Я тебя люблю. Тамарочка моя – особенное дитя, дитя старости, последнее в нашей семье…»

***

Тамара Александровна родилась в 1904 году, получила замечательное домашнее воспитание, основанное на слиянии высокой культуры и духовных ценностей. В детях с первых лет воспитывали чувство совести, стыда, ответственности за свои поступки. Александр Жиркевич сердито описал в дневнике случай, когда к нему прибежала двухлетняя старшая дочь Маня и, рыдая, произнесла: «Папочка, прости, я сказала неправду: я не пила чай!»

«Литература была соответствующая, – говорит Наталья Подлесских, – рассказы Лидии Чарской, “Лев и собачка” Толстого. “Маленький лорд Фаунтлерой” Фрэнсиса Бёрнетта – любимая история дореволюционной детворы. Это неплохо, когда дети плачут от сострадания. А сейчас все стремятся к тому, чтобы у детей всегда было бодряческое настроение».

***

Революцию Тамара Александровна встретила 13-­летней. Семья переехала в Симбирск. Начались голод и нищета.

Восьмого сентября 1920 года в дневнике симбирского периода Александр Жиркевич описал интересную историю, рассказанную знакомым из Москвы.

«В Москве, на каком-то митинге, где была масса простонародья и красноармейцев, народный комиссар Луначарский громил религию, Церковь и Бога, срывая аплодисменты. Когда он кончил, из публики выступил невзрачного вида бедно одетый, по-видимому, сельский священник и попросил сказать только два слова. Долго не давали ему выступить, но он настаивал. Наконец, разрешили подняться на трибуну.

– Христос воскресе! – воскликнул он.

– Воистину воскресе! – дружно ответила площадь».

***

В 1923 году Тамара Александровна уехала в Казань учиться музыке. Об этом времени она рассказывала дочери мало. Лишь однажды обмолвилась, что чувствовала себя человеком второго сорта. Главными были коммунисты, к дворянам же относились пренебрежительно. Девушке чуждо было наблюдать и за деревенскими парнями, считающими нормальным курить и выпивать. 

К счастью, вскоре Тамара переехала к сестре в Ленинград и поступила в музыкальный техникум к знаменитому тогда преподавателю Василию Каменскому. Он говорил: «Тамарочка, вы должны играть октавы так, будто хотите на пальцах поднять рояль». И Тамарочка по восьми часов в день тренировалась брать октавы.

Коммуналка в Ленинграде была большой и дружной. Жила в ней исключительно интеллигенция.

– Тамарочка, вы ещё долго? – едва приоткрыв дверь в комнату Жиркевич, вежливо интересовалась соседка тётя Нина после нескольких часов прослушивания за стеной музыкальных октав.

– Да ещё часик, – отвечала Тамара, и тётя Нина, вздохнув, уходила.

Т.А Чрезмерное старание обернулось для Тамары драмой: она переиграла руки. Начали болеть сухожилия. Музыку пришлось оставить. Врачи сказали, что она не сможет стать концертирующей музыканткой.

Вскоре Тамара познакомилась с Григорием Кауфманом, ставшим для неё мужской опорой, а для Наташи – любящим, заботливым отцом. Девочка долго звала отчима дядей Гришей. И лишь в одиннадцать лет впервые назвала папой. Оба запомнили этот день навсегда.

***

Началась война. Детей эвакуировали в Ярославскую область.

«Мы шли в ряд по шести человек (транспорт никакой уже не ходил), – вспоминает Наталья Григорьевна. – Взрослые несли подушки и рюкзаки. Нас посадили в плацкартные вагоны. Мать с отцом отправляли меня одну. У меня была коробка шоколадных конфет, которые обычно есть не разрешали. А вторая коробка – тоже из­-под конфет, только в пустых ямочках лежали камешки, подаренные старшей маминой сестрой, той самой Маней. Она стала геологом; и незадолго до войны мы побывали в московском институте, где она работала».

В Ярославской области Наташа серьёзно заболела. Тамаре Александровне дали телеграмму. С большим трудом получив разрешение, она   помчалась спасать дочь.

Отца вскоре отправили в Канибадам, в пригороде которого планировалось строительство танкового завода. Привезённые станки поставили прямо на песок, сразу же пустили производство и одновременно начали строительство здания завода.

Тамара Александровна, некогда рафинированная барышня, не испугалась работы – и стала уборщицей и нянечкой при эвакуированных ребятах. Дети спали на матрасах, лежащих на полу. Вскоре все завшивели. Всех обрили под ноль.

«Одна девочка горько плакала: так не хотела состригать свои толстые косы, – рассказывает Наталья Григорьевна. – Тогда вожатая сказала: Да что ты плачешь? Смотри, я тоже состригу. И провела машинкой посредине головы, сбрив широкую полоску волос».

***

Творческая натура Тамары Александровны и в Ярославской области нашла вдохновение для искусства. Она организовала кукольный театр. Взрослые смастерили ширму, сшили кукол. Ставили спектакль «Аладдин и волшебная лампа».

Вскоре мать с дочерью отправились к отцу, который встретил их на перроне Ярославля. Три недели поезд медленно продвигался на юг, пропуская бесконечные составы, идущие в сторону фронта. Зелёный Канибадам встретил верблюдами и ишаками.

Затем отца перевели в город Сарапул. Там неожиданно мать почувствовала, что руки у неё перестали болеть. Она стала играть для раненых, разместившихся в госпитале, обустроенном в здании школы. У Натальи Григорьевны сохранились изданные в годы войны ноты известных песен: «Жди меня», «Синий платочек», «В лесу прифронтовом», «Вставай, страна огромная!». Эти годы были ужасными: голодными, холодными. Но Тамара Александровна находила их одними из самых счастливых. Она чувствовала, что приносит радость и пользу.

«Мы, дети, тоже приходили в госпиталь танцевать “Яблочко”, – говорит Наталья Григорьевна. – Помню, солдаты сидели, у кого руки перевязаны, у кого ноги. Сейчас понимаю, что все были ещё молодыми, сильными мужчинами».

В Сарапуле был музыкально-драматический театр. Тамара Жиркевич становится там концертмейстером. Отцу как специалисту выделили квартиру с двумя проходными комнатами. Привезли напрокат рояль. Оказалось, в оккупации много оперных певцов. Их стали привлекать в оперетты. Наташу, чтобы не оставлять одну, брали на спектакли. За то время она пересмотрела полтора десятка оперетт. С тех пор больше не была ни на одной.

«Помню оперетту “Сильва”, – говорит Наталья Григорьевна. – У нас-то нищета была жуткая. А там, на сцене, каждый акт актриса меняла платья. Одно из них и сегодня перед глазами: голубое, обтягивающее, с накинутым сверху белым боа».

Арию Лизы из «Пиковой дамы», исполнявшуюся оперной певицей прямо в малометражной двушке, Наташа долго не любила.

«Уж полночь близится, а Германна всё нет!» – звучал мощный оперный голос – и в комнате дрожали стёкла. Девочке становилось не по себе.

Однажды в Сарапул приехал знаменитый пианист Генрих Нейгауз. Немецкое происхождение не давало ему возможности жить в Москве и центральных городах, и он ездил с гастролями по провинции. Тамара Александровна тщательно собиралась на его концерт, предвкушая наслаждение от этого культурного события.

На афише было написано: «В антракте танцы». Набрался полный зал. Но классическая музыка недолго смогла удерживать внимание публики. Наконец вышел конферансье и сказал: «Танцев не будет». Большая часть зрителей ушла.

Осталось несколько десятков человек. Жиркевич написала пианисту записку с просьбой сыграть «Сонет Петрарки» Ференца Листа.

«Я тогда понятия не имела, что это за сонеты, – говорит Наталья Григорьевна. – В памяти осталось волнение матери. Она сидела с зардевшимися щеками. Ещё Нейгауз сыграл “Сентябрь” из “Времён года” Чайковского. Помню первые октавы, передающие призывный звук охотничьего рожка».

***

После войны Григорию Кауфману предложили выбрать, куда поехать: в Москву либо в подмосковный посёлок Фрязино. Он предпочёл второе. Семья перебралась во Фрязино в августе 1945 года. Отцу дали двухкомнатную квартиру и вскоре послали в командировку в Чехословакию.

«Однажды к нам пришёл единственный на всё Фрязино управдом Пакин, – вспоминает Наталья Григорьевна. – Он сказал матери: Нехорошо вам втроём занимать двухкIMG_3228 омнатную квартиру. Сейчас, после войны, люди ютятся по 10 – 12 человек в одной комнате. Мама потом говорила: И вправду, Наташ, нехорошо. И попросила у Пакина разрешения самой подобрать жильцов».

Соседом стал Дмитрий Самсонов, только что пришедший с фронта и недавно женившийся на Кире Александровне, устроившейся позднее преподавательницей техникума. 

Григорий Кауфман ничего не знал о новых соседях. Но, вернувшись из Чехословакии, жене в упрёк не сказал ни слова.

***

Через время семье инженера вновь выделили отдельное жильё в этом же доме на Институтской улице. Как только Тамара Александровна обустроилась на новом месте, пошла в завком с предложением открыть фортепианный кружок.

– Какое фортепиано! – сказали ей. – Война только кончилась.

– Давайте всё же попробуем.

И повесила на столбе объявление.

Учеников набралось аж 15 человек. Тогда в посёлке было только два инструмента: один из них – у Жиркевичей. Это был тот самый рояль, на котором Тамара переиграла руки. Тот самый, оставленный в ленинградской коммуналке и переживший блокаду.

Занятия проходили дома у Тамары Александровны. Бесплатно. Она часто уезжала в Москву за продуктами. Отстояв в очередях, не забывала зайти в нотную библиотеку, откуда привозила дореволюционные клавиры, тиснённые золотом: «Евгений Онегин», «Снегурочка».

Ученикам фортепианного кружка надо было где-то заниматься, поэтому ключ от квартиры Жиркевич лежал под ковриком. Ребята приходили по очереди, занимались и клали ключ на место.

Через год из этого музыкального кружка родилась фрязинская музыкальная школа. Её основателями стали Тамара Жиркевич, Борис Лебедев и Софья Забродина.

Но и этого Жиркевич было мало. Она отправилась к профессору Московской консерватории Шору и стала заниматься с ним частным образом. В квартире зазвучали Скрябин и Шопен. Тамара Александровна пошла в централизованный методкабинет Москвы, чтобы познакомиться с современной методикой преподавания. Судьба свела её с замечательной преподавательницей музыки Татьяной Взоровой. Тамара Александровна стала смотреть её уроки. Однажды Взорова попросила Жиркевич сыграть что­-нибудь. В заключение педагог сказала: «Если вы хотите преподавать по моей методике, вам придётся самой освоить её».

Много позже Наталья Григорьевна узнала, что после сорока лет нельзя менять постановку рук, потому что можно вовсе разучиться играть. Но Тамаре Александровне некогда было об этом думать. Она вновь часами сидела за роялем и искала нужные прикосновения. Ей удалось: мелодии зазвучали ярче, сочнее. Её ученики стали занимать призовые места в различных конкурсах.

По окончании десятого класса Наталья Григорьевна пошла по стопам матери: поступила в музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова. Не обошлось и без помощи Татьяны Ивановны Взоровой: она успела поделиться своим мастерством и с Натальей Подлесских.

«Если бы нам таких учеников, как у Натальи Григорьевны! – говорили позднее некоторые педагоги. – Но ученики у меня были такие же, как у всех. Методика Татьяны Ивановны делала чудеса».

***

Последние двенадцать лет жизни Тамара Александровна посвятила отцовским рукописям. Александр Жиркевич оставил множество тетрадей дневниковых записей и переписки с выдающимися деятелями литературы, искусства и юриспруденции. Наталья Григорьевна жила в то время в Москве и заботами матери не особо интересовалась.

«Я не успею, ты продолжишь», – говорила мать.

В 1983 году Тамары Александровны не стало. Она ушла из жизни на десять дней раньше мужа.

«Помню, в последний день пришла к ней в больницу, – рассказывает Наталья Григорьевна:

– Ты принесла мне крем? – спросила мама. 

– Ой, мам, забыла, – отвечаю. – До крема ли сейчас?!

– Не могу же я стариться!»

Тамаре Александровне было 79 лет.

Через две недели после её кончины Наталья Григорьевна пошла в Государственный музей Л. Н. Толстого, где хранились рукописи Александра Жиркевича. Ей принесли тетрадь с закладкой. «Здесь закончила свою работу Тамара Александровна Жиркевич» – прочитала Наталья Григорьевна.

«Почерк у деда оказался ужасным, – вспоминает она. – Но со временем я начала разбираться. Только этого было мало. Предстояло разобрать и почерк Льва Николаевича Толстого, который и сам зачастую не мог прочесть написанного им же. Только Софья Андреевна распознавала его каракули. Далее следовали письма выдающегося юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Почерк Репина был более разборчивым, но и к нему надо было приспособиться».

По дневникам Александра Жиркевича вышла книга о Льве Толстом. Её подготовка заняла у Натальи Григорьевны 12 лет. Она рассказывает:

«В переписке деда Лев Николаевич – живой человек, а не хрестоматийная личность, зеркало русской революции. В письмах я увидела человека искреннего, страдающего, ищущего, с невероятной совестью. Глубокое чувство сострадания испытывал он к одной бедной вдове. Всякий раз глядя на её безденежье, Толстой стыдился своего достатка. Хотя для уровня своего сословия он жил крайне скромно. Вся мебель в доме была сделана ещё крепостными крестьянами его деда. Увидев как-то на руке дочери Тани золотые часы, он поморщился и сказал: Лучше бы, Таня, ты их в лесу потеряла. Толстой активно участвовал в спасении голодающих крестьян 1891 – 1893 годов. Тогда центральные области сперва сгорели от засухи, а спустя год неурожай породил голод. В центральных губерниях Лев Николаевич со старшими детьми и помощниками организовал столовые, медицинскую помощь, создал образовательную систему. Более 200 дней провёл он в Бегичёвке, ставшей центром работы с голодающими. А ведь Толстому к тому времени было уже за 60 лет. Через газету “Русские ведомости” он призывал граждан помочь бедным. За неделю было собрано 13 тысяч рублей. По тем временам – огромные деньги. Толстой дважды отчитывался в газете о том, кто сколько пожертвовал и куда эти деньги были израсходованы. Льву Николаевичу верили больше, чем власти. Александр Жиркевич называл Толстого совестью России».

Личный архив Александра Жиркевича в Толстовский музей перевезли из Симбирска два его сотрудника. Говорят, они так были увлечены творчеством великого писателя, что один из них продал свою шубу, чтобы купить билеты до Казани и найти новые по­дробности жизни Толстого.

«Почему же не рассказывать это школьникам? – говорит Наталья Григорьевна. – Я мало касаюсь творчества, больше рассуждаю о человеке, о характере. Такие живые встречи воспринимаются намного лучше, чем зубрёжка текста учебника литературы».

Сегодня в Доме культуры «Факел» работает экспозиция, с помощью которой можно прикоснуться к истории жизни Александра Жиркевича и к истории и культуре России. Помимо портретов выдающихся деятелей, с которыми был знаком Жиркевич, в музейной комнате представлены посуда, книги, мебель начала XIX века из обихода дворянского рода Жиркевичей и их друзей. Директор Дома культуры «Факел» Елена Шульга сберегает экспозицию. Только, к сожалению, знают об этом месте лишь немногие.

***

Тамара Александровна подарила обществу неоценимое культурное богатство. Для Натальи Григорьевны она сохранила рукописную тетрадь, в которую до последнего дня выписывала и вырезала из газет понравившиеся ей строки стихотворений различных поэтов.

«Моей дорогой дочурке, которая так любит поэзию» – написано на тетрадной
обложке.

Юлия ВИДЯПИНА,
 корр. «Впрямь».
Фрязино.