Юридическая бодливость

« Назад

Юридическая бодливость 03.09.2019 19:14

– Тут только суд Линча поможет. Вы не судьявы помойка! Сидели бы в своей вонючей Калмыкии! – на весь Щёлковский городской суд во время заседания кричала фрязинка Светлана ДРОБЫШЕВА, называющая себя главным редактором педагогического журнала.

Она быстро перешла с судьёй на ты: «Это тебе заявили отвод, тебе сказали, чтоб ты ушла. А ты меня выгоняешь?! Сколько тебе заплатили, макака? Это разве суд? Это продажная шкура! Да ещё и чурка!»

Так шло вечернее заседание, куда биокомбинатовская «гражданская активистка» Галина Молчанова пригласила фрязинскую быть своей представительницей. А на утреннем, инициированном самой Дробышевой, та, оттопырив пальчик и губки, жаловалась на газету «Впрямь»: «Понимаете, он называл артистку макакой. Разве о заслуженной так можно?»

Нет, конечно! Так можно только о судьях при исполнении и только ей, главреду педжурнала. Она вправе публично и вслух раздавать оценки любому, потому что они в рамках приличия и объективные. А когда публицистическая оценка ставится её выходкам, она является в суд с требованием компенсировать ей страдания тремя сотнями тысяч рублей, потому что она от слов «бесславно известная» и «бестолковый журнальчик» три раза падала в обморок.

***

Пока иных документов нет, мы вынуждены относиться к обеим противницам как к остальным гражданам. Они здоровы, уравновешенны и могут отдавать отчёт своим действиям. Суд основан государством в том числе и для них. Если они вызывают, мы, не прячась, идём на их клич, чтобы суд вынес решение на основе состязательности и равноправия сторон.

Вот Дробышева второй раз пытается взыскать триста тысяч за публикацию в газете её фотографий без её согласия. Первый иск она отозвала, потому что ей не понравилась судья, к которой тот попал. Она как порядочная пошла к председателю с заявлением, чтобы её иски впредь вот этой судье, а ещё той и третьей, не отдавали. Это дела остальных ищущих пусть распределяются автоматически через компьютер, а ей, главному педагогическому редактору, не надо объяснять, как это делается. Знает она. Она знает даже то, что Путина давно нет, перед нами не Путин. Ей бабуля рассказала в поезде, да не простая, а жена хирурга из Петербургской военной медицинской академии. При таких то знаниях ей не знать, как распределяются иски?

Правда, о такой мелочи, как недопустимость обращения в суд по тому же вопросу к тому же лицу, если накануне ты от этих требований отказалась, она почему-то запамятовала.

Подзабыла не только это.

– Я требую взыскать с ответчика… с газеты «Впрямь»… с Вельможина… кто тут ответчик-то? Тут непонятно, кто ответчик, – листала она, истица, своё заявление.

Жаловалась суду: «Они написали, что я требую с них за неосновательное обогащение. Ненормальные! Когда это я это требовала?»

Встаю. Вместе с истицей опускаю глаза в её исковое заявление: «В соответствии с статьёй 1102 ГК РФ, – читаем, – прошу…»

– Это что за статья? – спрашиваю.

– Писал юрист, я ему доверяю.

– Так вот она – про взыскание за неосновательное обогащение. В иске, помимо неё, содержится утверждение, что вы не совершали конклюдентных действий. Что это за действия?

– Я не знаю, что это такое. Но я этого не делала.

После таких содержательных ответов на вопросы суда Дробышева уверена, что отказ в удовлетворении её требований – это коррупция.

Она и свидетельницу привела: Галину Молчанову. Суд и ту выслушал. Молчанова рассказала важные для обстоятельств дела о незаконности публикации фотоснимка Дробышевой подробности: что она, Молчанова, всегда честна, что она учёный человек, а учёные не врут – профессия такая; что она всё по́няла и по́дала; что она политическая жертва; что личный враг был только у Гитлера – Левитан.  Её свидетельствам не было конца, показания давались дольше часа – по нарастающей, одно важнее другого, и каждое касалось Дробышевой: «Вельможин, Вершинин и ряд других коррупционеров», «Я частный человек, я не политик, я написала в ФСБ, ФБР, Совет Европы и Зеленскому, что у нас в Щёлкове террористическая организация Казаки Козицына», «Вельможин изобретает слова», «Я сразу по́няла, что у него шизофрения: я всё-таки ветеринарный врач»; «Я написала в двадцать первый колледж Москвы»; «Я нищий учёный», «Газета, годная только для уличных туалетов», «Сын-то мой умный, он на Киев не пойдёт, а остальные?», «Была лингвистическая экспертиза женщины из Татарстана, и она показала…»

Суд разрешил задать вопросы свидетелю.

– Это была речь для следующего заседания, назначенного по другому делу на три часа пополудни, – сказала я. – А в рамках рассматриваемого дела свидетельница будет что-то говорить?

Разумеется, будет. Она же пришла помочь. А потому свидетельница Молчанова добавила: «Они раскрывают мои медицинские и частные диагнозы»; «Его будут судить по украинскому уголовному праву»; «В моём подъезде вот что нарисовали, пока я была в отпуске»; «Я учёный, я работаю с мыслью».

«По публикации изображения уже не интересно, – спустя полтора часа прений говорила о предмете иска и сама Дробышева, – я вот что добавлю». И, указывая на меня пальцем, сыпала разоблачительное: «Её сестра рассказала…» Самое интересное в рассказе сестры то, что её-то, сестры, на самом деле у меня нет. Но к Дробышевой кто-то похаживает от её имени. Или не к Дробышевой, а к Ольге…

– Ольга – это кто? – уточнял суд.

– Ольга – она приезжала со мной. Или я с ней. Как-то это всё получается... Мы там стояли... И она ко мне подошла... Или к Ольге… Или я там была...  Или не я… Ну вот: я опять не я, – заключила Дробышева.

***

Решение суда об отказе во взыскании трёхсот тысяч рублей, вынесенное на основании статьи 152.1 Гражданского кодекса, первый пункт которой гласит, что согласия на обнародование фото не требуется, если оно сделано в местах, открытых для свободного посещения, истица Дробышева сочла незаконным и необоснованным.

И двинулась помощницей в дело Молчановой. Газета «Впрямь» просит привлечь её к гражданско-правовой ответственности за распространение не соответствующих действительности сведений в глубоко противоречащей нормам морали и образу гражданского активиста форме.

Помощь Дробышевой обрушилась прямо с порога:

– Я не слышу ваших извинений! – бросила она судье. – Где ваши извинения за задержку заседания?

– Предъявите документы, чтобы для начала это самое заседание можно было открыть, – отвечала судья.

– Я не слышу извине-э-э-ний! Времени пять, а всё должно было начаться в три.

Измученные ожиданием, Молчанова с Дробышевой пели в коридоре суда «Марсельезу». «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг» тоже принимались, но две строки – это максимум, что они помнят из обоих текстов.

Возмущённые затягиванием заседания, они принялись заявлять суду отвод за отводом. На полном серьёзе судья вынуждена была удаляться в совещательную комнату, чтобы разрешать отвод, например, по таким основаниям, как «Именно ваши руки будут в крови по локоть, когда меня убьют казаки Козицына и другие коррупционеры», или «Это дискриминация инвалидов, а вы меня фактически довели до инсульта». Собрать доводы в рядок, сформулировать отказ в принятии подобных неюридических оснований, напечатать текст документа, проверить выходные данные дела – плюс 25 минут к заседанию. Этого мало! Оформите-ка нам, неуважаемый суд, закрытые заседания в связи с моими «частными диагнозами», а то все будут знать, кто мой муж, где мой муж, место его работы, ЕГЭ-баллы моего сына, как я сплю, с кем я сплю, а это всё моё личное дело.

Дело-то, кто спорит, личное, только открытость и гласность – основополагающие принципы российского судопроизводства. В закрытом режиме подлежит рассматривать только особые дела: по вопросам, представляющим государственную тайну или тайну усыновления. Законодатель не предусмотрел возможности закрывать процесс по прихоти «гражданских активисток».

Но ходатайство ими заявлено. Ещё плюс два­дцать пять минут берёт суд для его разрешения. Сидим, ждём, слушаем телефонные разговоры ответчицы Молчановой. Её телефон звонил на полную громкость всё заседание, она его не выключала, всякий дозвон разговаривала с Котиком, который в этот раз был Зайчиком. Мы всё узнали: где оставлено мясо, куда зайти за него расплатиться, какие Масе нужны канцтовары, что гадюшник продолжается, а она ждёт решение о закрытых заседаниях, что Еремейцева  платила ей три тысячи за выборы. В громких телефонных разговорах Молчанова сообщает собеседнику и окружающим всё и ещё чуть-чуть. А потом бежит в прокуратуру с заявлением о вскрытии портала с её личными данными. Не догадывается, что ли, что её портал вскрывать не надо: он у неё не закрывается.

Помощница Дробышева уговаривала: «Галя, пойдём!» Она считает возможным уйти с судебного заседания, если устала.

«Пойдём, Галя. У меня, конечно, другой характер: я бы оставила заявление и ушла, – подначивала она. – А ты ждала такую задержку, да ещё без извинений. А чего – это ж первое заседание. Первое можно пропустить».

Вот тут Молчанова смолчала. Не могла же она, которая всегда честна, ведь она учёный человек, а учёные не врут: профессия такая, рассказать своей новой подружайке, что пе́рвое первое заседание она уже пропустила. И сидим мы сейчас на втором первом, возникшем из-за её, ответчицы, неявки.

– Суд оглашает решение, принятое по ходатайству ответчицы. Вы не будете вставать? – обращается судья к Дробышевой.

– Что это я должна перед тобой вставать? Я тебя старше, – отвечает та.

Удалённая из зала суда после очередной дерзости, Дробышева пошла жаловаться председателю на задержку, духоту и коррупцию. Её диктофон тоже хранит хозяйкины выкрики: «Сидела бы в своей вонючей Калмыкии! Какая ты судья? Мусор! Да ещё и чурка!» Но эта жалоба – не тот случай, чтобы для объективности и точности прибегать к помощи диктофона.

***

Иных предлагаемых обстоятельств пока нет: обе женщины дееспособны и могут иметь гражданские правоотношения. В сентябре у газеты «Впрямь» встреча с ними в суде станет еженедельной.

Юлия ВЕЛЬМОЖИНА,
корр. «Впрямь».
Щёлково.