Выпрыгнула – и не забыла

« Назад

Выпрыгнула – и не забыла 16.03.2018 22:54

shkola Мы повторяем теперь ещё бессмысленно слово «просвещение». Даже и не задумались над тем, откуда пришло это слово и что оно значит. Слова этого нет ни на каком языке, оно только у нас. Просветить не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь. Н. В. ГОГОЛЬ.


Моя Саманта

 В 4 «Б» класс сергиево-посадской шестнадцатой пришло письмо из «Пионерской правды». Лариса Анатольевна Фёдорова читала его ученикам в красных галстуках просто, но крутонравно. «Вы запросили от нас материалов о девочке-миротворице Саманте Смит, – приблизительно таков был его тексток, – потому что ваш молодой пионерский отряд хочет бороться за право носить её имя, но ведь наша Родина богата своими героями. Зачем же вам непременно быть отрядом имени Саманты? Поэтому никаких материалов специально для вас публиковать не будем. А вы там соберитесь и подумайте хорошенько».

В общем-то, всё так и было. В то лето я впервые побывала в пионерском лагере, где наш отряд носил имя Саманты. Осенью из младшей школы перешла в среднюю, в которой тоже каждый класс, оказывается, должен был быть отрядом и сначала долго бороться за право носить чьё-то имя, устраивая вечера своего героя, оформляя стенгазеты, следуя его жизненным заветам… Я и предложила маяком для стремления американку Саманту. Носи наш летний отряд чьё-то иное имя, предложила бы его, но всё было как было. Класс с Ларисой Анатольевной одобрил. Название отряду придумали, девиз с эмблемой оформили, а наполнить стенд было нечем. Я и написала в «Пионерку»: пособите, мол, так и так. Да, мне было десять.

А Саманта, когда ей было столько же, написала из своей Америки – да в разгар холодной войны! – письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС Юрию Андропову. В ноябре 1982 года Саманта увидела на обложке журнала «Тайм Мэгэзин» президента США Рейгана и нового советского руководителя Андропова в качестве человека года. В одной из статей того журнала было сказано, что новый руководитель СССР является весьма опасной личностью и что под его руководством Советский Союз как никогда угрожает безопасности США. Тогда Саманта спросила у матери: если Андропова все так боятся, то почему не напишут ему письмо и не спросят: собирается ли он начинать вой­ну? Мать шутя ответила: «Ну, напиши сама».

И Саманта написала:

«Уважаемый мистер Андропов! Меня зовут Саманта Смит. Мне десять лет. Поздравляю Вас с Вашей новой работой. Я очень беспокоюсь, не начнётся ли ядерная война между Россией и Соединёнными Штатами. Вы собираетесь проголосовать за начало войны или нет? Если Вы против войны, скажите, пожалуйста, как Вы собираетесь помочь предотвратить войну. Вы, конечно, не обязаны отвечать на мой вопрос, но я хотела бы знать, почему Вы хотите завоевать весь мир или, по крайней мере, нашу страну. Бог создал Землю, чтобы мы все вместе жили в мире и не воевали. Искренне Ваша, Саманта».

Письмо было опубликовано в 83-м году в одном из апрельских номеров «Правды». Андропов написал девочке ответ, что будет крепить мир между народами и её зовёт в союзницы. Саманту пригласили в «Артек». Нам объясняли, что чуть ли не благодаря этой переписке идея холодной войны растворилась в воздухе. Со страниц «Пионерской правды» в том числе объясняли.

– Что вы поняли? – спросила Лариса Анатольевна по прочтении ответа пионерской газеты.

Класс молчал.

Да всё мы поняли. Чего тут не понять-то? Почему молчал класс, додумывать не буду, а я-то, замерев, ждала следующего вопроса. Он, конечно, раздался.

– Кто написал в газету?

Помедлила, сколько хватило крепости, и поднялась.

Лариса Анатольевна объяснила, что имя для отряда выберем другое. И попросила в редакции больше не писать.

Славное было время! Советским ребятишкам растолковательно отвечала на их незамысловатые, без притворства просьбы главная подростковая газета страны. Мать для меня выписывала её. Американским смелым девочкам отвечало первое лицо советского государства. Их переписку и вообще публиковала «Правда»!

В газету с той поры я, конечно, не пишу. Я теперь в газете работаю. А Саманта тринадцатилетней погибла в авиакатастрофе. В тот год, когда я пошла в первый класс. Весь демократический мир скорбел. Всё это мне хотелось написать в школьной тогда стенгазете. А вот только сейчас пишу – и тридцати лет (до «Впрямь») как и не было.

Чьё имя взамен подобрал класс, не помню. Да мы его и не добились. Не то чтобы не добились – пионерская организация кончилась.

 Вопрос вопросов

 Елена Николаевна Журавлёва на уроках истории просила с учеников невозможного. Прочтём строчку параграфа, например, такую: «В таком-то году там-то тем-то создано коалиционное правительство».

«Задайте четыре вопроса», – поставит задачу Елена Николаевна и раздаст четвертушки листочков. Какие четыре вопроса, недоумевали мы чуть ли не год, если окромя как кто, где и когда создал коалиционное правительство, тут и спрашивать нечего? Нечего же? Я и говорю! Вы и подтверждаете. Но Елена Николаевна упорно стояла на своём: вопросов должно быть четыре.

И через время прояснело: надо спросить «почему?!». Почему созданное тем-то и там-то правительство стало коалиционным?

За главный жизненный вопрос и полнокровную дорогу его поиска без подсказок и наводящих линий, когда ключ к знаниям, тобою найденный, а не механически кем-то вложенный, вдруг обжигает и руку и тебя самоё, – Елене Николаевне спасибо сердечное.

 На лабутенах

 Владимир Юрьевич Ведерников учил нас биологии. Учил так, что мы могли не знать какого угодно урока, а к биологии были готовы. Не быть готовыми сначала было страшно, потом странно, а вскорости и вовсе неприлично. В девятом классе сокровенную (на подростковом восприятии читай – конфузно-курьёзную) тему оплодотворения человека он объяснил и вслух опросил класс так, что мы и опомниться не успели, как выложили твёрдые знания. Момента, где прыснуть, покраснеть, ляпнуть глупость, за урок не нашлось. Он был тонкий и мужественный, наш Владимир Юрьевич. Вспомним-ка вместе.

Невысокий, совсем невысокий Ведерников носил туфли на каблуках – время уже не позволяло, а туфли такие ещё были и блестели, неизношенные.

Кабинет биологии объ­единён с химическим. Перед доской – длинная и широкая кафедра: стол для опытов.

Мы ещё маленькие. До взрослых тем класса три. Владимир Юрьевич рассказывает нам о рыбах. Или семействе кошачьих. У нас зоология. Рассказывает увлекательнейше и ходит вдоль рядов туда-сюда. А мы смеёмся. Кто в тряпочку, а кто и не таясь. А откровенные раздолбаи ещё и взглядом провожают – не Владимира Юрьича, конечно, а его каблуки. Проход у окна, срединный, ещё срединный, проход у стены класса и-и-и… Ведерников, не останавливая связного о животных научения, снимает один ботинок, ставит его на правый край кафедры, снимает другой, ставит на левый. «Всем видно?» – спрашивает. Воцарившееся молчание принимает за знак согласия и так до конца урока и ходит вдоль парт без обуви. Домашнее задание, звонок, нестройная перемена.

Обуви в ту весну Владимир Юрьевич не сменил, а говорить, что более мы над нею глупо не смеялись, и не надо.

 Прыгай, пока не забыла

 С Евгением Михайловичем Роштовым мы затвердили твёрже твёрдого, что лыжи и палки к ним носим острыми концами исключительно вверх. Идёшь ты остриями вперёд, задумался, чуток сдвинулся, а там Клавка. И всё, считай, Клавка без глаза. Идёшь острым назад, опять замечтался, и – бац! – всё та же Клавка. Вот она уже и без второго.

А что пустыми, без лыж на физкультуру ходить можно, и мысли не было. Однажды по первоначальной весне мы явились на физкультуру с кроссовками: дескать, дорога-то стаяла, где кататься? Так Евгений Михалыч наглядно проиллюстрировал, что барометр у нас не фурычит. Он повёл класс в лес, в котором урок и длился бы, и все два склеенных ради лыжни часа мы рядом с этой лыжнёй и оттопали – по колено в сугробах. Уроки были последними, сидеть в мокрых рейтузах в школе не пришлось бы. Зная это, Евгений Михалыч объяснил нам, что природа не так однолика, как городским пятиклашкам, бредущим за знаниями вдоль Скобяного большегрузного шоссе, кажется.

И очень он берёг в урок того, у кого впервые в этот день упражнение получилось. Когда я смогла-таки перелететь через козла и красиво распахнуть руки гимнастическому миру, завершая прыжок, Роштов отодвинул знатных к тому сроку кузнечиков и добрый десяток попыток отдал мне: «Стоим и ждём. Пускай Смирнова прыгает, пока не забыла!»

Евгений Михайлович, я не забыла.

Когда лыжи заменили на бассейн и я тонула в первое же занятие в его глубокой чаше, Вы меня спасли. Об этом помню тоже.

 Сложное синтаксическое целое

 Галина Денисовна Щербина была нашей первой учительницей, а потом и учительницей русского языка и литературы тоже. Место словесницы в старшей школе счастливо освободилось для неё только после того, как под её призором мы выучили падежи с таблицей умножения. Галина Денисовна – это уроки чтения, понимания прочитанного, ответственности за прочитанное, которое растерять было стыдно, и, главное, уроки, воспитывавшие в нас чувство родины. Наша родина разнилась с Вашей, дорогая Галина Денисовна, но то, как Вы сумели влить в нас чувство отечества, – нас сблизило.

Вот читаем Гайдара в пятом классе, осуждаем Квакина и гордимся Тимуром, и вдруг: «А вы знаете, какие поля под Полтавой, ребята? Едешь-едешь, смотришь-смотришь, а конца нету! И смотреть на такую красоту боязно, и не смотреть страшно, потому что она показывает человеку, какой он маленький и какой большой одновременно, если может всё это необъятное пространство обустроить». 

А вот читаем Гоголя, учимся мужественности у Тараса Бульбы – и тут уж полтавские поля возникают как родные, и понимаем мы, что редкая птица не полюбит просторов своей родины после уроков Галины Денисовны, как сказал бы Максим Горький.

Вот пишем предложение под диктовку в девятом классе, ма-а-аленькое, сразу предупреждает Галина Денисовна. Понятно: значит, оно на одной странице начнётся, а точку уж на следующей ставить будем.

На вечере встреч спустя два десятка лет всем классом признавались мы в любви уважаемой нашей учительнице и понимали, что точку в отношениях и спустя 20 лет ставить рано. Только двоеточие, ибо после него пойдёт поясненье, почему мы так тепло к ней относимся и что именно помним и не позволяем себе забыть. Мы, Галина Денисовна, – Ваши придаточные причины и следствия. Спасибо Вам за науку!

 Философский камень педагогики

 После школы поступила я в педагогический. Отучившись год, приуныла, захотела научного размаха, в порыве девического максимализма задумала сменить филологический факультет института имени Крупской на философский факультет РГГУ. Мне понадобилась копия аттестата. И пошла я за ней не в вуз, а почему-то в родную школу.

Вместо того чтобы просто выдать бумажку, которую странная выпускница запрашивает, директор школы Людмила Анатольевна Цирульникова усадила меня в своём кабинете и два часа, покуда не увидела, что температура у заболевшей сменой института снизилась, объясняла, что поступок этот ненадобный, зряшный и бес­толковый.

– Хорошо! – говорила медноволосая Людмила Анатольевна. – Философский факультет – это хорошо очень. А ты кем быть-то с его дипломом собираешься?

– Учительницей.

– Зачем же уходить из педагогического?

– Ну, понимаете, то педагогический, а то философский!..

– Понимаю… Понимаю, что я как директор приму на работу учителем скорее выпускника пединститута с дипломом троечным, чем выпускника философского с красным.

В том, что слово педагогика для Цирульниковой непустое, я убедилась спустя годы, когда мы с Людмилой Анатольевной встретились на Международном форуме женщин (нет, не в Нью-Йорке – в Подольске). Встретились как родные. А я, к тому сроку мать двоих детей, сменившая в замужестве город, беспокоилась, что из школьной жизни меня никто не помнит.

Все три дня форума директор говорила со мной о школе. О школе и только о школе. Лечила меня от впечатлений, когда учительницы-завучи-директора сплошь и рядом на каникулах отдыхают: «Как без детей хорошо!» Чтобы по возвращении в учебный график ушучиваться: «Люблю шестой урок: он такой последний».

***

– Ты за копией пришла. Брать будешь? – спросила Людмила Анатольевна меня в тот не ставший переломным день.

Какие копии, если в нашей шестнадцатой столько подлинного?!

 14 марта 2018.