Народу – мнение, а Царю – решение

Главная \ Редакция \ Юлия ВЕЛЬМОЖИНА \ Статьи Юлии ВЕЛЬМОЖИНОЙ \ Народу – мнение, а Царю – решение
« Назад

Народу – мнение, а Царю – решение 13.07.2018 15:31

Великий князь НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, запись после дня убийства Распутина:

«Только что проводил Дмитрия Павловича; Феликс уехал раньше в Ракитное (речь идёт об организаторах убийства Распутина великом князе Дмитрии Павловиче и Ф. Ф. Юсупове. – Ю. В.). Моё почтение, кошмар этих шести дней кончился! А то и сам на старости лет попал бы в убийцы, имея всегда глубочайшее отвращение к убиению ближнего и ко всякой смертной казни.

Не могу ещё разобраться в психике молодых людей. Без­условно, они невропаты, какие-то эстеты, и всё, что они совершили, – хотя и очистили воздух, но – полумера, так надо обязательно покончить и с Александрой Фёдоровной… Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийств, не вполне ещё определённые, но логически необходимые, иначе может быть ещё хуже, чем было. Голова идёт кругом, а графиня Н. А. Бобринская, Миша Шаховской меня пугают, возбуждают, умоляют действовать, но как, с кем, – ведь одному немыслимо. …Каким образом обезвредить Александру Фёдоровну? Задача – почти невыполнимая. Между тем время идёт, а с их отъездом и Пуришкевича я других исполнителей не вижу и не знаю. Но, ей-ей, я не из породы эстетов и ещё менее убийц, надо выбраться на чистый воздух. Скорее бы на охоту в леса, а здесь, живя в этом возбуждении, я натворю и наговорю глупостей».

(Записки Н. М. Романова. «Красный архив» № 6/1931. С. 101 – 102.)

***

Возмутитель спокойствия великий князь НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ под новый 1917 год получил предписание срочно выехать в Грушёвку, своё имение в Херсонской губернии, на два месяца. Вот его эмоциональная запись об этом:

«31/XII. Первый час. Готово дело. Только что фельдъегерь мне привёз приказание выехать в ссылку в Грушёвку. Александра Фёдоровна торжествует. Но надолго ли стерва удержит власть?! А он (Император Николай II. – Ю. В.), что это за человек, он мне противен, а я его всё-таки люб­лю, так как он души недурной, сын своего отца и матери; может быть, люблю по рикошету, но что за подлая душонка!»

(Записки Н. М. Романова. «Красный архив» № 6/1931. С. 102.)

***

Русский военачальник последний дворцовый комендант Их Величеств генерал-майор В. Н. ВОЕЙКОВ отметил в книге воспоминаний «С Царём и без Царя»:

«С первых дней знакомства с Наследником у нас установились простые и сердечные отношения. Характеризовать Цесаревича, своею трагическою судьбою вызывающего во мне содрогание, я мог бы следующими словами: он был умён, благороден, добр, отзывчив, постоянен в своих симпатиях и чувствах. При полном отсутствии гордости его существо наполняла мысль о том, что он – будущий Царь: вследствие этого он держал себя с громадным достоинством. Благодаря болезни знакомый со страданиями он проявлял большую чуткость к несчастным и обездоленным и не упускал случая, когда мог сделать что-нибудь приятное окружающим его. Одним словом, по мнению всех, близко знавших Цесаревича Алексея Николаевича, он представлял по уму и характеру идеал русского царя. В Царском Селе я проводил с Наследником меньше времени, чем во время поездок и на Ставке».

***

755Жандармский генерал А. И. СПИРИДОВИЧ, начальник императорской дворцовой охраны, в январе – марте 1917­го, в дни Февральской революции и отречения, почти неотлучно находился в Царском Селе с Романовыми. Он писал о встрече Государя с председателем Государственной думы Родзянко 7 января 1917 года:

«Родзянко доложил Государю с присущей ему резкостью и прямолинейностью, что вся Россия требует смены правительства, что Императрицу ненавидят, что её надо отстранить от государственных дел, в противном случае произойдёт катастрофа. Однако, зная многое о готовящемся перевороте, Родзянко не называл Государю конкретных лиц. Он лишь настаивал на устранении Царицы, на смене Протопопова (министра внутренних дел. – Ю. В.), на даровании ответственного министерства.

Государь слушал спокойно: “Представьте факты. Нет фактов, подтверждающих ваши слова!”

А фактов и лиц Родзянко не указывал. Зная о заговорах, Родзянко докладывал о них общими фразами, и получалось нечто несерьёзное. Докладывать же по-полицейски, как надлежало министру внутренних дел, Родзянко не мог. И Государь попрощался с Родзянко ласково, не высказал никакого неудовольствия, несмотря на личные выпады против Императрицы».

***

Флигель-адъютант А. А. МОРДВИНОВ исчерпывающе охарактеризовал Николая II в книге «Каким я знал моего Государя и каким его знали другие»:

«Император Николай Александрович совершенно своими современниками не понятый, большинством оклеветанный и никем, кроме русской деревни, по своему значению не оценённый.

Знавший довольно хорошо Государя, великий князь Николай Николаевич в годы ещё не начавшейся между ними розни убеждённо называл его необыкновенным человеком. Действительно, выдвинутый не только рождением и своими правами, но и всей историей Родины во главу 175­миллионного народа, поставленный властвовать над шестою частью земного шара, он не мог являться обыденною личностью и в глазах других, оставаясь при том, конечно, таким же простым смертным, как и все остальные. С тем же двойственным сознанием правителя, выдвинутого не собственным желанием, а милостью Бога, и слабого без помощи Бога человека, относился к самому себе и сам Государь. Сознавать себя иначе он по своей постоянной вдумчивости и религиозному настроению не мог, да и его выдающееся положение к тому обязывало, несмотря на всю его изумительную скромность и полное нежелание какого-либо собственного величия.

Поэтому следующею основною чертою его характера, после глубокой религиозности и покорности воле Божьей, а также и его удивительно любовного и доверчивого отношения к бесхитростным простым русским людям являлось постоянное сознание лежащего на нём царского долга и чувства единоличной ответственности перед Богом и историей и всеми подвластными ему людьми. Отсюда, главным образом, вытекало и его крепкое убеждение в необходимости для православной России самодержавного монарха – природного, надпартийного вождя своей Родины, который не вправе уклоняться от возложенного на него бремени, передавая другим хотя бы часть своих прав и обязанностей. Такая передача в его глазах являлась бы лишь источником пагубной борьбы партий, несправедливым возвышением одних в ущерб другим и сводила бы на нет весь смысл его служения. Все эти главные черты характера Государя, в благородстве которых нельзя отказать и которые могли бы быть выражены тремя словами старого, любимого массой народа политического исповедания: “Православие, самодержавие, народность”, подвергались почти постоянно насмешкам со стороны передовых людей того времени, стремившихся к власти.

Его любовь и приверженность к простому, мало просвещённому науками, но верующему и непритязательному народу объяснялась ими лишь как собственная “удивительная ограниченность”; его глубокая религиозность и сознание человеческого несовершенства и бессилия назывались у них, без всякого вдумывания в эти понятия, то мистицизмом, то фатализмом, то смешным простонародным суеверием.

Крепкое верование Государя в превосходство самодержавного образа правления для России вызвало больше всего злобных осуждений: это было “позором для всей Европы”, “пережитком средних веков, даже в Азии давно отброшенным”, “упрямством недалёкого человека” и “отвратительным нежеланием поступиться своею властью на благо всех”. К этим крикам “передовых людей” присоединялось и большинство обывателей: “Ну чего он действительно упорствует, – говорили они, – дал бы уж им это ответственное министерство и неурезанную конституцию, да и жил бы себе беззаботно царём, и ещё считался бы самым просвещённым монархом в России”. Кого, даже крепко державшегося за власть, могли не смутить эти заманчивые слова? Они всё же не смутили, вплоть до собственного отречения, “слабого”, “вечно колеблющегося”, “действующего лишь по чужой указке” Императора Николая II.

Всё это доказывает как непоколебимую его преданность им осознанного долга, так и глубокую продуманность и верность его политических убеждений. Всякий знает, в какие страдания и в какой позор превратилось управление тех “ответственных” людей, передать власть которым, даже с угрозами, требовали все».

***

Вернёмся под обложку книги А. И. СПИРИДОВИЧА «Великая вой­на и Февральская революция»:

«Гофмейстер Маклаков после убийства Распутина передал Государю письмо, в котором указывал на начавшуюся анархию, на штурм власти. Письмо произвело большое впечатление. Маклакова даже хотели призвать к власти, но он куда-то уехал, и дело расстроилось.

8 января 1917 года Маклаков передал Государю записку, составленную Говорухой-Отроком, это было дополнение к записке кружка Римского-Корсакова. В ней говорилось о том, что введение в России конституции приведёт к гибели России. Более правые партии будут разбиты левыми, а затем – “затем наступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погромы имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник”.

Записка доказывала, что России нужен лишь неограниченный монарх, а старая формула “Народу мнение, а Царю решение” является единственно приемлемой для России».

***

Из «Записок последнего дворцового коменданта» В. Н. ВОЕЙКОВА:

«Во время войны значительно увеличилось число официальных или неофициальных агентов стран Антанты. Все они, при благосклонном содействии наших общественных деятелей, проявляли большую любознательность к распоряжениям по снабжению армии, вели счёт приготовленным на наших заводах снарядам. А прибывшая в половине января в Петроград комиссия союзников даже не постеснялась доложить Его Величеству следующие требования: введение в состав штаба Верховного главнокомандующего, с правом решающего голоса, представителей союзных армий (английской, французской и итальянской); реформа правительства в смысле привлечения к власти членов Государственной думы и общественных деятелей, а также целый ряд других требований приблизительно такого же характера.

Государь ответил, что представителей союзных армий с правом решающего голоса он допустить в свою армию не желает, так как его армия сражается не хуже союзных. Своих представителей с правом решающего голоса в союзные армии назначать не предполагает. Что же касается требований относительно реформы правительства и других, то это есть акт внутреннего управления, союзников не касающийся».

***

Член Государственного совета В. И. ГУРКО (родной брат генерала от кавалерии Гурко) в своей книге «Царь и Царица» следующим образом характеризовал Императрицу:

«Во всех конкретных, доступных её пониманию вопросах Государыня разбиралась превосходно, и решения её были столь же деловиты, сколь и определённы.

Все лица, имевшие с ней сношения на деловой почве, единогласно утверждали, что докладывать ей какое-либо дело без предварительного его изучения было невозможно. Своим докладчикам она ставила множество определённых и весьма дельных вопросов, касающихся самого существа предмета, причём входила во все детали и в заключение давала столь же властные, сколь точные указания. Так говорили лица, имевшие с ней дело по различным лечебным, благотворительным и учебным заведениям, которыми она интересовалась, равно и заведовавшие кустарным делом, которым ведал состоявший под председательством Государыни Кустарный комитет.

Вообще Александра Фёдоровна была преисполнена инициативы и жаждала живого дела. Мысль её постоянно работала в области тех вопросов, к которым она имела касательство, причём она испытывала упоение властью, чего у её царственного супруга не было».

***

Записки А. И. Спиридовича рассеивают сомнения в неосведомлённости Государя:

«Существовало довольно распространённое мнение, что Государь не знал, что́ происходило вокруг. Это совершенно ошибочно. Всякими путями, официальными и неофициальными, он знал обо всём, за исключением, конечно, тайной (конспиративной) революционной работы.

В январе 1917­го, не считая военных докладов, Государь принял более 140 разных лиц. Со многими он обстоятельно говорил о текущем моменте, о будущем. Некоторые из этих лиц предупреждали Его Величество о надвигающейся катастрофе и даже об угрожающей ему лично как монарху опасности».

***

Старшая медсестра лазарета Её Величества в Царском Селе В. И. ЧЕБОТАРЁВА в дневнике от 3 февраля 1917 года отметила:

«Что-то жуткое творится за кулисами политики. Молва все не­удачи, все перемены в назначениях приписывает Государыне. Волосы дыбом встают: в чём только её не обвиняют, каждый слой общества со своей точки зрения, но общий, дружный порыв – нелюбовь и недоверие».

***

Супруга Великого Князя Павла Александровича княгиня Ольга ПАЛЕЙ оставила раздумчивые «Воспоминания о России»:

«Словом, Государей не ругал лишь ленивый. Можно себе представить, каково им было в атмосфере всеобщей нелюбви. А произошла нелюбовь эта из-за двух-трёх недоразумений да злой воли русского общества. Некая великосветская дама, княгиня В., послала Государыне неслыханно наглое письмо. Я это письмо видела. Дама писала его как курица лапой на тетрадных листках. Писала, в частности: “Убирайтесь вон. Вы нам чужая”. Мудрено ли, что Государыня была оскорблена до глубины души. И это она, за время своего царствования, особенно в две последних войны, столько сделавшая для народа своего! К тому же царствовала “чужая” – двадцать три года!»

***

Княгиня О. В. ПАЛЕЙ, поддерживавшая знакомство со многими дипломатами, также писала:

«Прошёл январь, общее положение дел ухудшалось день ото дня. В газетах недовольство прорывалось даже сквозь цензуру. Революционная пропаганда в войсках резервистов распространялась не по дням, а по часам. А рассадником её стало английское посольство под началом Ллойд Джорджа. Наши либералы – князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и иже с ними – из посольства не вылезали. Там же и решено было отказаться от мирных путей борьбы и встать на путь революции. Причём сам английский посол – сэр Джордж Бьюкенен – Государю нашему просто мстил. Николай не любил его и в последнее время держался с ним всё суше и суше, особенно после того, как Бьюкенен сошёлся с государевыми личными врагами. На последней аудиенции Государь принял посла стоя и даже не предложил ему сесть. Бьюкенен спал и видел отомстить. Водил он дружбу кое с кем из великих князей. С их помощью он чуть было не затеял дворцовый переворот».

***

А. И. СПИРИДОВИЧ в книге воспоминаний «Великая война и Февральская революция» писал:

«Выступая против дарования конституции во время войны, будучи часто недовольным действиями Государственной думы, Государь, однако, не поддавался убеждениям тех, кто уговаривал его распустить Думу. Вопреки этим советам, Император приказал возобновить сессию Государственной думы и Государственного совета с 14 февраля, что было очень не по душе Протопопову.

Государь верил в здравый смысл и патриотизм Думы. Он не допускал мысли, что Дума может пойти на какой-либо государственный переворот во время войны. Он верил в преданность армии и её начальников, эта вера ещё более успокаивала его относительно невозможности переворота.

Между тем момент был критический. Нужно было председателем Совета Министров и министром внутренних дел иметь сильного человека, который, действуя как диктатор, опирался бы на Государственную думу, как это делал Столыпин…

К несчастью России, Их Величества приняли за такого человека выдвинутого Государственной думой её вице-председателя Протопопова, который буквально очаровал их своим мистицизмом и обманул их в полной мере, хвастаясь своею смелостью, энергией и пониманием людей и обстановки. Обманул мнимым наличием тех нужных качеств, которые у него совершенно отсутствовали. Обстоятельство трагическое, малопонятное, подлежащее изучению и историка, и психиатра.

Государь беспредельно верил в проницательность, во всезнание и энергию  Протопопова. Он верил, что, когда нужно будет, Протопопов примет все предупредительные меры и не допустит возможности государственного переворота. Государь был спокоен в главном».

***

Камердинер Императрицы А. А. ВОЛКОВ в воспоминаниях о январе – феврале 1917 года не скрыл:

«Посещения Протопопова были частыми. После одного из них он зашёл ко мне и сказал, что Государыня приказала мне принимать от него, министра внутренних дел, все секретные телефонные сообщения о ходе волнений и докладывать таковые Императрице. Сообщения эти делал или он сам, или его секретарь. Сообщения эти были успокоительного характера».

***

Фрейлина Её Величества София БУКСГЕВДЕН осталась в числе немногих не предавших Государей, сопровождала их семью в ссылку в Тобольск. В книге «Венценосная мученица» делилась такими воспоминаниями:

«Верность Императора нашим союзникам никогда и ни у кого не вызывала сомнений. Он возлагал свои надежды на большое наступление, планировавшееся на весну этого года как на российском, так и на французском фронте. В течение всей зимы наши армии готовились к этому наступлению, причём в систему их организации было внесено много нового. Именно в связи с той реорганизацией Императора (против его воли) убедили вернуться в Ставку 8 марта (дата указана по новому стилю. – Ю. В.). Император решился ехать – и то лишь на короткое время – лишь после того, как получил срочную телеграмму от генерала Алексеева. Я находилась возле Императрицы в тот момент, когда Император пришёл к ней с телеграммой в руке. Он попросил меня остаться и сказал Императрице: “Генерал Алексеев настаивает на моём приезде. Не представляю, что там могло случиться такого, что потребовалось моё обязательное присутствие. Я съезжу и проверю лично. Я не задержусь там дольше, чем на неделю, так как мне следует сейчас быть именно здесь”.

Был ли это заговор? Бог знает! Но революция произошла именно в течение этих восьми дней. Если бы Император находился в это время в Царском Селе, то Родзянко мог бы напрямую связаться с ним, и тогда вся правительственная машина находилась бы в ведении Императора. Революцию, которая началась с восстания в Петрограде, удалось бы подавить в зародыше, а это избавило бы страну от всех последующих трагедий».

***

И запись в дневнике, оставленная самим Николаем II 2 марта 1917, в ночь по отречении, становится совершенно понятной:

«Кругом измена, и трусость, и обман!»
Подготовила
Юлия ВЕЛЬМОЖИНА,
корр. «Впрямь».