На кончике иглы… поэзия — примите внутривенно

Главная \ Редакция \ Юлия ВЕЛЬМОЖИНА \ Статьи Юлии ВЕЛЬМОЖИНОЙ \ На кончике иглы… поэзия — примите внутривенно
« Назад

На кончике иглы… поэзия — примите внутривенно 02.12.2018 23:41

Как выстраивать отношение к человеку, если единственное, что ты о нём знаешь, – это то, что он поэт? О, это главное знание! Выстраивайте смело.

«Лето начинало с подмалёвка», – живописует Галамага. Вот и способ: начинайте по-летнему, с эскиза, пунктирными тропочками до поэтического водопоя.

Для того ли я тебе поверил,
Чтобы на пудовые замки42VCeBKQYSs
Ты передо мной закрыла двери
И не отвечала на звонки?

гадально-ромашковый пролюбовный ковёр у Галамаги долгий, как ненапрасный труд, долгий, как жданный отдых. «Тень не напускаю на плетень я», – сообщает поэт, и это правда.

Ты ждала, что в ответ на твою нерешительность
Я скажу: «Никому тебя не уступлю!»

Иными словами, ты ждала, что тебя выберут, облюбуют, определят, с кем тебе быть и кого из мужчин слушаться. «Ты моя, никому не отдам, проси что хочешь, только бы со мною…» – такое сладко-сериальное; того и гляди из ниоткуда зазвучит музыка, как услышишь это не от экранного, а всамделишного, живого мужчины. Но от живого мужчины-поэта слышится строгое:

Ты не вещь и не место в общественном транспорте,
Чтоб тебя уступать или не уступать.

Иными словами, а давай ты тоже меня выберешь. Вслух, в открытую, возьмёшь и выберешь – впрямь. Тоже не постесняешься-покажешь, как любишь, как жаль расставаться, как невыносимо отпускать для сравнения. Ах, вы, сударыня, в такие игры не играете? Так я тоже не играю. Может быть, покажусь излишне самоуверенным и дерзким, но я – живу.

Напрасно всё, день выжжен до золы;
И вечер ничего уже не значит;
Не в силах что-нибудь переиначить,
Ночь корчится на кончике иглы.

Жалкое время обнапрасливания. Но и оно – жизнь. Временно оказавшегося за бортом гармонии Галамага заботно называет пассажиром прицепного вагона.

Однако

Что за блажь — заранее оплакивать
И творить поминки наперёд!

Если поэту легче лёгкого захворать, то ему и поправиться надёжнее. Его спасительные капли отыскиваются не в одной лишь аптеке. Они всегда при нём, в сердечной сумке, и из них в трудные минуты выздоравливания он накапывает излечительного снадобья не только себе – читателям:

Бульварное, Садовое кольцо…
И вплоть до кольцевой автодороги
Дождь то хлестал порывисто в лицо,
То вдруг, раскаявшись, стелился в ноги.

Не помогло? А примите вдогон:

Мы просим силы и усердия
Чтобы с пути не сбиться крестного,
У Серафима и у Сергия,
У Пушкина и Достоевского.

Поэзия действует быстро. Она внутривенна.

И обесценивает сама себя, если лишена гражданственности. Неслучайно у Галамаги уничижительно: «Он ни в чём не преуспел / На гражданском поприще». Клоун. Стихо­творение так и называется.

Мысль государственная по сей двадцать первый век размыта в человеческом самосознании:

Весь опыт прошлого ни разу нам
Не удалось принять за правило,
И руководствоваться разумом
Ничто нас так и не заставило

горький вздох, когда поэт рад бы, да нечем ему оправдать современников.

Сужу Москву! И вот мой приговор:
Москва напоминает скотный двор,
Сроднённый в силу паспортной печати <…>
Пускай растёт культура москвича;
Но я хочу спросить: культура чья?

Вот оно, понимание: то, что политолог прячет в пустое слово толерантность, поэт определяет как зряшность, пустопорожность земного пребывания, когда на выходе из русского овса испанский силос.

Мы заигрались во всеприятие и всепринятие. Но это грех – любить на свете всех.

Думно, свободно, взахлёст говорит Галамага.

Я шёл к себе. Путями непростыми.
Грешил, раскаивался, унывал.

Доходит до порога одинокости, ощущает плечами, что

Город, обносившийся до нитки,
Растерял последнее тепло.

И верит:

словно истинный ревнитель,
Сквозь разочарование и боль,
Спаситель примет всех в Свою обитель
И упразднит досужий фейс-контроль.
Юлия ВЕЛЬМОЖИНА,
корр. «Впрямь».