Мольер бы позавидовал

« Назад

Мольер бы позавидовал 05.04.2019 16:47

Отдел истории книжной культуры Государственной публичной исторической библиотеки отметил 210-летие Николая Васильевича ГОГОЛЯ неожиданной выставкой: «Гогольчитатель».

Выставка рождает неведомое ощущение: надо хранить приглашения, билеты, билетики, если ты человек культуры, если бываешь не на китчевых масс-культовых мероприятиях, а на событиях, негромких для большинства современников, но знаковых для истории. Потому что стеллаж с карточками, визитками, программками празднования юбилеев Гоголя и дней его поминовения в разные годы впечатляет. И вдохновляет. Свой листочек с указанием числа и места, где ты побывал в канун 210-­летия писателя, теперь вдвойне хочется сохранить. А вдруг? А вдруг именно его раздобудут организаторы трёхсотлетия Николая Васильевича?

00 Пора научаться чувствовать историю мемориальной памятью, воспринимать эпоху через предметы повседневной жизни.

***

Гоголь любил небольшие книжки, популяризировал малый их формат. Книжка должна помещаться в карман пиджака, пальто, мужского платья. Чтобы она могла всегда быть с тобой. Чтобы не стояла на полке в шкафу, а читалась.

Как оценил бы Гоголь книгу электронную, ту, которая в планшете, в смартфоне? Она карманная. Интересно… А если вспомнить, что Гоголь из-за неосёдлого образа жизни книг не хранил, по прочтении передаривал, крепко об этом задумываешься.

Книги, которую держал бы в руках сам Гоголь, в фондах Исторической библиотеки нет. Это потеря. Но такой книги нет вообще в государственных фондах. Если только в сейфах частных коллекций.

Кочевой образ жизни не позволил писателю сформировать библиотеку; те немногие книги, что были при нём в момент кончины, перешли к матери. Та не сохранила.

И образ Гоголя-читателя пришлось восстанавливать по его откликам на прочтённое, которые он слал в письмах друзьям. В списке читанного им – «Пёстрые сказки» Гомозейки. Сейчас уже известно, что за Гомозейкой скрывался князь Одоевский. В Исторической библиотеке есть эта книжка: при её печати впервые применена торцевая ксилография, произведён набор разными красками. Известно, что Гоголь принимал участие в её издании, но неясно какое.

Или журнал Некрасова «Петербургский сборник». Гоголь читал его. Вот книжка журнала, в которой впервые опубликованы «Бедные люди» Достоевского. «Перед нами новый Гоголь!» – воскликнет по выходе журнала Белинский. Комплиментарно и забавно: потому что Достоевский не очень любил Гоголя.

А вот в Историческом музее (не в библиотеке – в музее, споткнитесь о местонахождение) обнаруживается настольная книга Гоголя, переданная туда его сестрой, – «Лечебник». Его советы сейчас (о том, например, как избавиться от девической бледности) кажутся поверхностными, даже карикатурными. Но других способов удержания здоровья не было. А о здоровье Гоголь беспокоился потому, что, когда болел, не мог работать. Это его огорчало. Он был увлечённым человеком. Жизнь положил на то, чтобы работать. Современная медицина, конечно, дала бы ему эту возможность. Да что говорить: Пушкин остался бы жить, будь до его роковой дуэли изобретён пенициллин. А все эти рассуждения к тому, что лечебник на столе Гоголя – вещь совершенно не­смешная.

***

Две стороны жизни всегда и полно интересовали Гоголя: его здоровье и его творчество. За отзывами на свои произведения он следил подробно. В литературу вошёл изданной на свои деньги маленькой, как он любил, поэтической книжкой. Санкт-Петербург, 1869­ -й. Гоголю 20 лет. «В. Алов. Ганс Кюхельгартен. Идиллия в картинах» – историей уже установлено, что это его работа. Сейчас эта библиофильская редкость – одна из самых известных русских книг – волнует умы собирателей. Легенда вокруг её появления и, что не менее важно, исчезновения, напомню, такова.

Гоголь, вдохновлённый успехом у публики своего первого (опубликованного в «Отечественных записках») стихотворения, решается издать «Ганса» отдельным тиражом на свои деньги. Выходят первые рецензии, и они неположительные: «Лучше было не издавать, хоть талант виден и воображение есть». Слава Богу, книги не увидел Пушкин! Хотя Гоголь вёз её к нему – показать. Более на тот момент показать было нечего. Но не был принят своим кумиром: тот спал после ночной «игры в картишки». Если бы Пушкин увидел ту поэзию, вероятнее всего, и он назвал бы её слабым сочинением. А если бы слабым сочинением назвал стихи Гоголя Пушкин, это была бы точка в творчестве писателя.

А так раздосадованный Гоголь скупил по книжным лавкам им же оплаченный тираж и уничтожил его. Но творчества не оставил.

Всего-навсего четыре экземпляра «Ганса Кюхельгартена» обнаруживаются теперь на планете. Все в России. Два – в Исторической библиотеке. Оба ценны, но один, помимо прочего, с автографом.

Гоголь, к месту заметить, подписывать книги не любил. Такой же нелюбовью отличался разве что ещё Достоевский. Когда та же Историческая библиотека, по залам которой мы сейчас гуляем, готовила выставку, посвящённую Достоевскому, сумела найти лишь один автограф Фёдора Михайловича. Разумеется, у частного коллекционера. Так-то.

Так вот «Ганс Кюхельгартен» был подписан Гоголем и отправлен редактору, историку, коллекционеру Михаилу Погодину. Подписан, конечно, Аловым – он же числился в авторах. Но теперь-то мы знаем, что рукой Гоголя. Погодин о том, что это Гоголь, не узнал: авторство было подтверждено только в 1952 году, в двадцатом, стало быть, веке.

Этот экземпляр был у восьми владельцев. Библиограф Рогожин после смерти оставил его для Исторического музея. Тот в знаковые дни, если не устраивает выставок сам, показывает его на других площадках: например, в Исторической библиотеке.

***

Гоголь всегда принимал участие в издании своих книг.

Величайшая русская книга, по определению Пушкина, «Вечера на хуторе близ Диканьки» впервые увидела свет в Санкт-Петербурге в 1831 году. Экскурсовод рассказывает: Гоголь заглянул в типографию, в наборный цех, и услышал смех наборщиков. Тревожно воспринимавший любые отклики, он не преминул спросить, чем же смех вызван, можно ли над ним смеяться. На что наборщики сердечно ответили: да хорошая книжка, набираем и смеёмся, радуемся продолжению работы. Гоголь, конечно, с небрежинкой рассказал об этом случае в письме к Пушкину. Покрасоваться перед Пушкиным ему нравилось всегда. Александр Сергеевич не сердился, за хвастовство не ругал – наоборот, добродушно продолжал разговор. В его ответе читаем: «О! Мольер бы позавидовал!»

Ожидающие в 1842 году своего первого – московского – издания «Мёртвые души» вышли с обложкой по рисунку Гоголя. Сейчас утрачен и оригинал рисунка, и само издание сорок второго года. С ним случилась неприятная каверза: его не включили в библиографический список изданий произведений Гоголя. А ведь оно первое, прижизненное! Библиографы констатируют: полного библиографического списка всех выпущенных книг Гоголя нет. Если уж таким заметным изданием пришлось его дополнять спустя годы, ясное дело, были потеряны упоминания о более мелких изданиях.

Интересно, что Гоголь, чьими эскизами, оказывается, можно было воспользоваться для создания книжной обложки, один из самых иллюстрируемых писателей, говорил: «Я против этого кондитерства» – так выражал нежелание, чтобы книги его выходили с иллюстрациями. Не любил, чтобы что-то отвлекало от текста.

И печати своих портретов не любил. Тому же Погодину и всем редакторам того времени однажды разослал письменное негодование: «Как он мог? Зачем мой портрет поместил? Как он выставил меня перед потомками?» Вот о чём волновался: о представлении о нём потомков.

Друзья пытались успокоить: «Даже Николай I не возражает против своих портретов, в том числе неудачных, а твоё литературное величество…» Все эти мелочи хранят письма.

Гоголь не любил и перевод­ных изданий: «Боюсь, меня неправильно поймут за границей». На самом деле Николай Васильевич знал, сколько самобытности и колорита теряется при переводе его «Вечеров» на французский, итальянский, сербский… Тургенев, напротив, хотел делиться Гоголем с Францией. Переводил и издавал его, близко сотрудничая с Луи Виардо, мужем его Полины.

***

Что за чудесное времяпрепровождение – гулять меж книг, на которые можно только смотреть! Вот «Тарас Бульба». На нём печать, штамп, настоящий, какой и сейчас стоит в библиотеках. Читаю: «Эта книга украдена из библиотеки Гиляровского». Оказывается, это сам Гиляровский штамповал свои книги и тем уберегал их от случайной пропажи. Какой! Эта повадка была замечена и за Некрасовым. Гиляровский, ещё любопытно, по воспоминаниям ощущал себя Тарасом Бульбой. Откройте его портрет. Истинный Тарас!

А вот смотрю на «Мёртвые души. Продолжение». Его, как в своё время Александра Риплей для «Унесённых ветром», в XIX веке написал Андрей Ващенко-Захарченко. Чернышевский отреагировал гневно: «Как он может!» А книжка, которую вижу в витрине Исторической библиотеки, на фронтисписе содержит стихотворение. Автор его неизвестен. Определённо одно: это хозяин книги. Стихотворение во всю страницу. Кончается словами: «Ты есть не кто иной, как Чичиков второй».

Ничего себе книжицы в отделе истории книжной культуры! А мы ещё рассуждать берёмся: смартфон, электронная книга, карманный формат… «Это смартфон, по которому Прилепин читал Быкова», – так подпишут экспонат на выставке современных нам писателей лет через двести? С языка вот-вот сорвётся «чур меня!». Удержусь. Сменю на мягкое: это так не по-французски.

Юлия ВЕЛЬМОЖИНА,
корр. «Впрямь».
Москва,
Старосадский переулок.