Всячество

« Назад

Всячество 10.04.2019 19:37

Ветераны о Морковском и Ресницком

Взволнованные пришли в редакцию две щелковчанки: Лидия Алексеевна Кузичева и Галина Дмитриевна Соболева – обе члены правления Щёлковского городского Совета ветеранов, руководимого Петром Щербаченко.

Соболева сказала:

– Два года назад нас – представителей первичных организаций городского Совета ветеранов (человек двадцать, если не больше) – собрали, чтобы познакомить с Олегом Морковским. Он в то время занимал должность заместителя главы Щёлковского района. Мы захватили с собой журналы учёта количественного состава нашей ветеранской организации: сколько по общему списку, сколько участников войны, сколько тружеников тыла, сколько ветеранов труда – в общем, принесли все данные.  Начали разговор. И я поняла, что Морковского наши списки не интересуют. Он ни с кем из нас не познакомился, никого не спросил о работе, чем мы вообще-то занимаемся. Ни во что вникнуть не захотел. А как раз незадолго до этого члены общественной организации «Инвалиды войны» выбрали нашего Петра Дмитриевича Щербаченко своим председателем. И получилось, что он стал возглавлять две ветеранские организации: наш Совет и «Инвалидов войны». Пётр Дмитриевич предложил на место председателя городского Совета ветеранов Валерия Арчиловича Чанкотвадзе. Но Морковский даже не обратил внимания на предложение Щербаченко. А у нас достаточно собралось ветеранов, чтобы тут же проголосовать кандидатуру Чанкотвадзе и утвердить его. Никаких вопросов не порешалось. Мы спросили о помещении для нашего Совета ветеранов, где нам собираться. Морковский словно бы не услышал нас. О чём он говорил, мы не поняли. А если точнее – ни о чём. Встала от нас Колобова Нина Алексеевна и прямо спросила: «Зачем, для чего вы нас сюда собрали? Что вы красуетесь перед нами?! Все мы женщины в возрасте. Что вы перед нами красуетесь?» На этом собрание кончилось, нас тут же распустили. Никакой конкретности, кроме обещания «будем работать», Морковский не сказал. Это было в семнадцатом году. И с тех пор он исчез из нашего поля зрения. Я решила, что этот товарищ не работает уже в администрации. А оказалось, он продолжает своё бездействие до нынешнего дня. Когда мы уходили от него, все спрашивали: «Что это было? Зачем нас пригласили?»

– Морковский отнёсся к нам даже с пренебрежением, – вступила в разговор Лидия Алексеевна Кузичева. – Дескать, пришли тут какие-то старухи. А он сидел красовался.

– Вот узнаю, что Морковский ставит в упрёк нашему Щербаченко, что тот не согласовывает с ним мероприятия, – продолжила Галина Дмитриевна Соболева. – Что значит не согласовывает? Да, нам, согласно плану, IMG_5920 выделяются деньги под какие-то, допустим, экскурсии. Мы каждый год письменно отчитываемся о проделанной работе. Валову, главе района, писали. Татьяне Борисовне Ершовой, главе города, тоже писали. Эти письма у нас имеются в копиях. При чём тут Морковский? Он даже познакомиться с нами не счёл нужным. А теперь хочет каких-то согласований. Ни помощи, ни содействия не оказывает, а с ним согласовывай. Да вот ещё за выборы президента Путина пеняет нам. Говорит, что Щербаченко будто бы отказался в них участвовать. Что значит отказался? Мы – очень многие члены Щёлковского городского Совета ветеранов – работали на избирательных участках. И уже не по одному году. Пётр Дмитриевич чётко знает, кто из нас там работает и где. Нас немало: Колобова, Замышляева, Кузичева, Носова Галя, Щеповских, я… Многие с правом решающего голоса. Если бы Морковский захотел, то поинтересовался бы, кто где ведёт работу. А он директивы спускает: согласуйте, отчитайтесь. Да хоть бы денег на мобильник выделил, чтобы мы, малоимущие пенсионеры, могли ему отзваниваться. Дескать, на такое-то время такой-то результат.

– Да мы даже и не знали, что надо ему звонить. За свой счёт. Сообщать о ходе выборов. А ему-то зарплата за это начисляется уж, конечно, не в размер нашей пенсии.

– А теперь о Юрии Ресницком скажу, – перешла к другой теме Соболева. – Я от него была, понимаете, в шоке. Знаю давно, что он надругался над кладбищем на Чкаловском аэродроме. Ему выделили немалые деньги. Но если ты не профессионал в кладбищенском деле, зачем же взялся? Сейчас на каждом кладбище имеются рабочие бригады. Пожалуйста, обращайся. Перечисляй деньги. Приедут и сделают как положено. Читаю, что он за эту работу получил несколько Губернаторских премий (три премии. – Ред.). А ведь Ресницкий совершил вандализм. Вот мы на всю Россию говорим о других странах: что они разрушают памятники воинам Красной Армии. А тут у нас под самой Москвой бульдозером срезают могилы героев с историческими надгробиями, выравнивают по шнуровке, словно немцы, русские могилы, которые разнились до полуметра, – и за это получают от губернатора премию за премией. Мы же видели фотоснимки, неопровержимо доказывающие факты варварства. Зачем этот Ресницкий в ветеранском движении? Чтобы учить нас, как совести лишаться? В чём заключалась его работа? В разрушительстве? В надругательстве над мёртвыми? Скольких ветеранов он ввёл во гнев! А теперь заседает в Координационном совете ветеранских организаций у Морковского.

– А что же Морковский? – спросил я. – Были ли у вас новые с ним контакты?

– Он о нас и думать забыл. Даже сказал, что для него такой организации, как Щёлковский городской Совет ветеранов, не существует, – ответила Соболева.

– Он был недоволен нами, – заключила Кузичева. – Я согласна со всем, что́ сказала Галина Дмитриевна. Безразличие к нам Морковского видно во всём. Он не на своём месте.

– Мы хотели с вами, Владимир Николаич, встретиться, – сказала Соболева, – чтобы дать вашей газете и вам лично нашу поддержку и сказать, что вы просто молодец. Вы поднимаете такие острые вопросы, которые требуется срочно решать. Для начала мы предлагаем отправить Олега Морковского в отставку. Он много навредил ветеранскому движению: сеял рознь, игнорировал, не замечал вопиющих безобразий, возвышался над нами, распоряжался неумно, требовал невыполнимого. И при этом обижался на нас и дошёл до мысли, что нас нет. Отставить Морковского – значит оздоровить ветеранскую атмосферу. Его работу мы не видели. Он среди ветеранов как пятая спица в колесе – без надобности. Он ничего не решает, а всем вредит.

Что ж, не согласиться с этим у меня оснований нет.

Буесловная задериха

Биокомбинатовская зловка Галина Молчанова продолжает выставлять свои интернет­отрёпки по моему адресу. Я о ней высказываюсь не вдруг, но тут её воспалённые речуги коснулись аж Войскового Атамана Всевеликого Войска Донского генерала армии Николая Ивановича Козицына. Она назвала его международным террористом. IMG_0169 Втоскнулось мне от такого её всквакиванья. Выпершила же словцо из своего политически гнилявого рта. Заявить об одном из самых значимых современных защитников Отечества нашего, собирателе патриотических сил России, выдающемся общественном деятеле и бесстрашном военачальнике, авторитетнейшем вдохновителе и неутомимом объединителе казачества Николае Козицыне, что он террорист да ещё международный преступник, – значит откровенно занять сторону врагов России.

Молчанова ставит мне в вину принадлежность к Всевеликому Войску Донскому, в котором я служу уже полтора десятка лет. В-­свин­-голос высказывается.

Я же в Козицына вознался: не только несу общественное служение под его командованием, но и зорко наблюдаю за всеми его действиями. И вижу славные его дела и подвиги во укрепление российской государственности. В 2016 году я к 60­-летию Николая Ивановича сочинил маленькую поэму «Позиции Козицына», в которой выразил глубокое восхищение славными деяниями нашего Атамана. Вот что писал.

Новочеркасска горькая земля!
Твоя печаль, твоя любовь и воля –
Твоя трагичная, мучительная доля
От древних стен Московского Кремля
Мне видится острей, кручинней, что ли.
 
Хочу вместить всю скорбь твою в слова,
В твоём степном безбрежье раствориться,
И тёплый ветер пить и не напиться,
И ведать главное, – что ты жива
 
Казачьим духом боевого братства,
Ковыльным колыханьем в горизонт…
Пережила ты годы святотатства,
А нынче снова фронт.
Да, снова фронт.
 
Опять каза́чки всё в сплошной тревоге.
Опять сыны, мужья ушли в поход;
И по луганской боевой дороге
За сотней сотня
                            и за взводом взвод
Идут до перевала в Перевальске,
Берут с боями пушки, тягачи,
Захватывают танки.
                                    Укрупняются.
Страды военной будни горячи.
 
И каждый понимает:
Воевать –
Это не с бабой на печи лежать.
 
В пыли идут. Их лица аж черны.
Они казачьей доблестью сильны.
Они – великой Родине верны –
Перемогают тяготы войны.
Им нет цены!
 
Свинцом налиты ноги, голова…
Но только лишь прокрикнется едва:
– Тревога! К бою! –
И тело вмиг
                    как будто молодое.
И глаз остёр,
                       и не дрожит рука,
Жмёт на крючок,
                             чтобы наверняка…
 
Державной волей вместе собирал
Их войсковой отважный генерал –
Геройский,
Свойский
И родной –
С казачьей вольною душой;
Суровый, строгий атаман —
Он им судьбой на прочность дан.
 
Николай Иваныч! Любо!
Друг за друга, друг за друга
Встали Ваши казаки,
Воины – не слабаки.
 
И врагу до сме́рти будет сниться
Ваше имя, атаман Козицын.
 
Враг коварный и циничный!
Нету правды за тобой –
Ни большой, ни даже личной.
Ну, а если бой, так бой.
 
Дед, Медведь, Тунгус, Хоттабыч,
Моторола и Якут…1)
Ты с одним сразись хотя бы –
И придёт тебе капут.
 
Казаче́ньки­­молоде́ньки
Расстарались­отличились,
А постарше казаченьки
Тоже многого добились.
 
Край Донецкий
Молодецкий
Защищали,
Не сдавали.
 
Край Луганский
Христианский
Отстояли
В полной славе.
 
И врагам до сме́рти будет сниться
Николай Иванович Козицын.
 
В Перевальске на параде
Слава вам рукой махала.
В бой вы шли не славы ради,
А неплохо, что настала.
 
Я смотрю в волненье на позиции
Генерала армии Козицына.
 
Первая и главная:
Для него Россия – имя славное.
 
Он преддверье её хранил –
Остудился укропный пыл.
 
А вторая позиция – в верности
Славе ратной, казачьей дерзости.
 
Да, врагу до сме́рти будет сниться
Непреклонный атаман Козицын.
 
Ну, а третья позиция
Атамана Козицына –
Верность узам святым товарищества,
Коих нет на свете прочнее,
Чтобы было казачье сообщество
И единее, и цельнее.
 
Нет, негоже упрятывать лица нам –
Надо прямо сказать, открыто:
Поднимается имя Козицына
И уже не будет забыто.
 
Две Звезды возрожденья России
Рассиялись на нём по вселенной
В ослепительной, гордой силе –
Это отблески славы военной.
 
У Всевеликого Войска на жёлтом Дону2)
Верный сын – атаман Козицын.
Все помолимся:
Дай, Господь, ему
От щедрот Твоих счастья частицу!

IMG_5591 Набрал я в поисковике сочетание «международные террористы» – и открылся мне список: Моторола, Гиви, Захарченко – всё командиры боевых батальонов, погибшие за свободу Донбасса в борьбе с фашиствующим режимом Порошенко. В этом геройском перечне и Козицын, благодаренье Богу, живой. Спрашивается: какой ещё славы надобно, чтобы утвердиться в качестве сына Отечества? Если враг коварный и циничный объявляет тебя террористом, то это великая честь, коей удостаиваются немногие.

Буесловие задерихи Молчановой, изнахалившейся до очернения героев, вынуждает меня дать ей острастку за озлобливую отсебятину и впредь не выпускать из-под гражданского контроля.

Деньги истончились – крыша течёт

Из Монина пришла информация: тамошний Дом офицеров переживает бесконечный ремонт. Из 250 миллионов областных рублей уже истрачены около 200. А крыша, как бы отремонтированная, всё течёт. Руслан Магомедов – племянник монинского генерала Тофика Султанова, вставший по его протекции во главе Дома офицеров, – явно не справляется. Крышу не исправил – львиную долю средств израсходовал. Это означает, что всё сделанное в Доме офицеров вскорости пойдёт насмарку. Планирую вглядеться в нынешнее состояние дел в исторической постройке Монина. Приеду и лично вникну. Беспокойство моё, предполагаю, ненапрасное.

Рыков – Барченков – Никулин

Только что позвонил Алексей Рыков – бывший первый заместитель председателя холдинга «Щёлковский» Дмитрия Барченкова. Он узнал, что вчера, во вторник, я присутствовал на судебном заседании по барченковскому делу и в кулуарах спросил: «Почему Рыкова-то нет на скамье подсудимых?» Естественный, согласитесь, вопрос: ведь он – Рыков – был краеугольной фигурой холдинга. А теперь заявляет, что никакого холдинга не было, что он на бумаге не числился, что это неправомочная организация. Так эти его слова только усугубляют положение. Как так: холдинг был, имел неограниченную силу воздействия не только на Щёлково, но и на весь район, а теперь его как бы и не было?

Коллаж1 Рыков припомнил мне всё: паркет в подарок, часть которого через короткое время забрали взад, – и пришлось докупать; какие-то свои хлопоты против афериста-покупателя, направленные в мою защиту… А про денежные невыплаты за отработанные месяцы и месяцы спросил: «Зачем вы работали? Кто вас заставлял?» Жизнь меня заставляла, ответственность, привитая мне ещё в школьные годы, и человеческая вера, что всё образумится.

Про зятя Рыкова поинтересовался я: про Никиту Никулина.

– Что же вы, – говорю, – ему не втолкуете правил поведения?

А тот в ответ:

– Вы бы лучше обратили внимание на дела Никулина.

– На какие такие дела?! – изумился я.

– Школы строятся… – уточнил Рыков.

Вот, оказывается, что: школы-то Никулин строит. Большой человек! Однопутную дорогу в три метра шириной и триста метров длиной щебёнкой засыпать два с половиной года не может, а школы – строит.

И стало от этих рыковских слов ещё тошнее. Поэтому в десятый раз восклицаю: Никулина – в отставку! Он, местный выбаловень, не служивший в армии и ничего не понимающий в жизни, кроме собственной выгоды, откровенный нарост на административном теле округа: требуется срезать его, чтобы дать этому телу выпрямку.

Много ещё о чём говорили мы с Рыковым. Он во всегдашней наступательной манере объяснял мне, каковы нынче возможности Интернета и как легко меня подвергнуть через него шельмованиям. «Напишем, – грозился, – что вы голубой. Мне одна женщина про вас сказала». Но я тёртый калач: сколько интернет-пакостей пришлось перемочь мне – не исчислить. Лучшее, что есть во мне, выставлялось в мерзотных красках. Даже набор звончатых цитат из моих выступлений характеризовался как бессилие. Мне ли убояться угрозных слов? Ничего не остаётся, как плюнуть и растереть.

– Что же вас на суде не было? – спросил я Рыкова. – Ведь Барченков-то ваш ближайший товарищ.

– Зачем я туда пойду? – ответил он вопросом и добавил: – Ну вы-­то были ему поближе.

– Вот так на! – воскликнул я. – Меня за вас он годами нещадно выругивал, а вас за меня – ни разу. Неужто от близости? Я в его приёмной в очереди сидел, а вы в его кабинете жили.

Я предложил Рыкову публично ответить на мои вопросы. Он же высказал сомнение в моём предположении о том, что холдинг «Щёлковский» не выплатил рабочим в общем исчислении миллиард рублей. «Как вы, – спрашивает, – подсчитали?» Приблизительно, вприкидку. Взял только свою семью – два миллиона, редакцию «Щелковчанки» – ещё три миллиона, распространителей газеты – тоже два миллиона. Сложилось семь миллионов. А такого люду, как мы, тысяча человек. Вот миллиард-то и собрался. Но, честное слово, я очень хочу ошибиться в этом исчислении. Чтобы не так болько было на душе.

Короче говоря, рыковский звонок возбудил во мне желание печатно вспомнить десятилетнюю жизнь, связанную с Барченковым и его обкружьем, и оставить её во всех сложностях – красоте и дерготе – следующим поколениям в наученье.

Два миллиона моей семьи – малая толика

В Щёлковском городском суде идёт процесс над Дмитрием Барченковым. Второй уже. На первый сторонние лица не допускались. Однако результаты его мне известны. Я читал приговор от 19 июля 2018 года. В нём сказано, что подсудимых было пятеро: генеральный директор ООО «Отель» и прочих ЗАО и ОАО Дмитрий Барченков 1972 года рождения, главный бухгалтер Татьяна Шкурихина 1971 г. р., некая Антонина Конева 1955 г. р., директор Щёлковского районного рынка Ирина Симаньчёва 1959 г. р. и Фабиан Езеокана – несчастный африканец, пригретый Барченковым и используемый им бесконтрольно.

Сказано, что с 15 января 2009 года по 8 июля 2013-­го с целью хищения денежных средств в особо крупном размере путём обмана Барченков создал организованную преступную группу, которая характеризовалась устойчивостью, сплочённостью единым преступным умыслом всех её участников, а также отработанной системой совершения тяжких преступлений. Что устойчивость группы основывалась на длительном взаимодействии с чётким разделением ролей в механизме совершения преступлений. И далее фигурируют космические числа денежных махинаторских операций: 196 млн рублей, 113 млн, 32 млн руб­лей, 4 млн долларов, 1 млн долларов, 96 млн рублей, 263 млн, 1 млрд 960 млн рублей. И ещё, и ещё, и ещё… Несть числа этому поражающему воображение перечню, на фоне которого два миллиона рублей, не выплаченные моей семье, выглядят стремящимися к нулю, о них и говорить неловко.

Написано также, что доводы подсудимых о том, что хищений денежных средств эта группа во главе с Барченковым не совершала, опровергаются свидетельскими показаниями. И далее – большой список свидетелей, который резюмируется словами: «Не доверять им у суда оснований нет».

Суд приговорил Барченкова к восьми годам заключения в колонии общего режима. Шкурихину – к пяти годам условно. Коневу – к трём с половиной условно. Симаньчёву – к трём годам условно. Да заодно к ним присовокупил Фабиана Езеокану – к трём годам условно.

В июле исполнится три года барченковского сидения. А так как он всё ещё находится в сизо, то день исчисляется ему за полтора. Следовательно, будет сидельцу насчитано отсидки четыре с половиной года из восьми.

Но по истечении двух, что ли, лет правоохранительные органы возбудили новое дело против Барченкова. И сейчас оно, как мною уже было отмечено, рассматривается в Щёлковском городском суде.

Я присутствовал на вторничном заседании. Видел идущего по коридору Барченкова в наручниках с большой сумкой бумаг. Он поздоровался. Я ответил ему.

В зале заседаний его поместили в клетку. Был он в бордовом свитерке с поперечными узорами на груди, разъятыми молнией, в плетёных туфлях-доносках и потёртых брюках.

Лицо его за эти годы обдрябло. Волосы сильно поседели. Комплекция осталась той же тяжеловесной. Он сидел, положив левую стопу на правое колено, и  перебирал чётки. Мы встретились глазами. Он улыбнулся мне. У меня в ответ улыбки не получилось. Было щемяще тоскливо наблюдать его, недавнего звездохвата, в таком удручающем положении. Время от времени он доставал гребешок и причёсывался. Суставы его затекли. Он поднялся. Стал ходить вдлинь клетки. Туда-сюда. Словно пойманный зверок. Затем упёрся в угол её и уставил в никуда глаза, полные сквозной, настоянной печали.

Выступали трое свидетелей. Говорили, по моему пониманию, так, как было на самом деле.

IMG_5950 В зале присутствовали (опять же в качестве подсудимых) Татьяна Шкурихина и Фабиан Езеокана. Но о них на этом заседании речи не шло. Чего хочет прокурор в этот раз, пока неизвестно. Он зачитывал выдержки из допросов, сделанных в разное время.

По выходе из зала суда Шкурихина воскликнула: «Только ничего не пишите про меня! Как всё это надоело!» – и заплакала. Утешать её мне было нечем.

А о Езеокане – нашем африканце цвета горького шоколада – скажу. Он был совершенно незащищённым, бесправным в холдинге и выполнял любую команду Барченкова. Всё, что укажет, подписывал – и теперь в ответе. Его, парня с чёрного континента, почему-то жальче всех. Сейчас он организовал крохотную кофейню в цокольном этаже рынка. Я зашёл к нему выпить кофейку. Расспросил, как живёт. Оказывается, бедствует. В день, говорит, выручки от трёхсот рублей до полутора тысяч – сюда входит всё: и аренда, и закупки, и что сверху останется. А остаётся – ничего.

Читатели мои, зайдите к Фабиану на кофеёк, поддержите терпигорева малой покупкой. Будет это по-русски и по-христиански. Он нашёл своё место: чёрный Фабиан торгует чёрным кофе. Давайте по чуть поможем ему, безответному, выстоять в этой юдоли.

Я же вошёл в думу о Барченкове и его судьбе и теперь уже, кажется, выйти из неё не сумею. Стану посещать все судебные заседания, связанные с ним, и попытаюсь осмыслить, как случилось то, что случилось. Долог мой рассказ. В нём хочу понять не только его, Барченкова, но и себя и, конечно, всё наше время со всеми его обитателями: кротами и праведниками, двоерылками и честными, извивчивыми и прямыми.

В Щёлкове, из Фрязина, к Монину – склоняйте же!

В редакции «Впрямь» прошла встреча с модераторами местных интернет-сообществ. В конце её я обратился к ним с предложением условиться повсюдно склонять названия Щёлково, Фрязино, Фряново, Монино и подобные.

«Ну уж нет!» – категорично отрезала Полина Медянкова. – Это ошибка. Эти слова не склоняются».

Сосед поддержал её.

И вот я думаю: неужели так сильно засилье приехавших на щёлковскую землю и не удосужившихся спросить себя: «Где я нахожусь?»?

Читатели! Я, старый словесник, тридцать лет державший языковой фронт у школьной доски, а ныне полтора десятка лет продолжающий стеречь наше языковое пограничье в газетах Щёлковья, твержу одну, всё одну и ту же мысль: слова Щёлково, Фрязино, Монино, Фряново, Огуднево, Протасово, Трубино, Серково, Долгое Лёдово – склоняются. Они – русские и потому подвижные. Я, окончивший Щёлковскую восьмилетнюю школу № 15, все годы ученичества подписывал тетради: «…ученика такого то класса восьмилетней школы № 15 города Щёлкова». И в моём и таких же, как я, свидетельствах об окончании школы записано то же самое. А вы, братцы, кого ни возьми, не склоняете. Ведь это языку вредит.

Вспоминается советский анекдот.

Приезжает в киргизскую школу инспектор из Москвы. Приходит на урок математики. Тема – «Сложение простых дробей». Учитель объясняет:

– Чтобы сложить простые дроби, надо сложить числители и записать в числителе, затем сложить знаменатели и записать в знаменателе.

Инспектор на разборе урока возмущается:

– Как вы можете нести такую чушь?!

– А как надо? – наивно спрашивает педагог?

Инспектор объясняет:

– Если знаменатели дробей различны, то дроби приводят к общему знаменателю, предпочтительнее к меньшему, ищут дополнительные множители, а затем, когда знаменатели уже одинаковы, к числителю первой дроби прибавляют числитель второй и записывают в числителе, а знаменатель оставляют тот же.

Через паузу инспектор принимает решение отстранить учителя от уроков.

Тот просит:

– Пожалуйста, дайте мне ещё попытку! Увидите, как я исправлюсь.

– Что ж, – смягчается инспектор, – попробуйте.

Учитель приходит в класс и говорит:

– Ребята, мы с вами складывали простые дроби по старому правилу, а товарищ из Москвы приехал и совсем новое правило привёз.

Вот я и хочу спросить: а вы, братцы, зачем же привезли на нашу землю окостенение слов? У нас они были живые: к Щёлкову, Фрязином, в Литвинове, из Монина. А при вас омертвели. Возвращайте в них жизнь! Тем более что и смыслы-то разные: в Щёлково – куда, а в Щёлкове – где. Так вот!

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.

10 апреля 2019.

______________________________

1) Позывные храбрейших воинов Казачьей Национальной Гвардии.
2) Дон в исторической традиции обозначается жёлтым цветом.