Вместе превозмочь

« Назад

Вместе превозмочь 20.03.2018 18:28

Мосолов. Имя этого лётчика выбито золотыми буквами на небесных скрижалях мировой истории пилотирования. Совершённые им подвиги и выпавшее на его долю мученичество достойны самого лучшего русского пера. Но этого пера всё ещё не нашлось. Поэтому я воспринимаю своё слово о Георгии Константиновиче как небесный промысл и с этим волнительным чувством веду о нём рассказ.

IMG_7693Жоре четырнадцать лет. Он, казанский восьмиклассник, мечтает летать. И такая необоримая сила влечёт его в небо, что, кажется, нет ей преграды. Ни голод, который Жора переживает вместе с матерью Филицатой Павловной, учительницей немецкого языка, ни бесконечно длинная – восемнадцать километров – дорога до аэродрома, куда он ходит на полёты, – ничто не мешает ему идти к своей мечте.

В Казани продукты по карточкам. А и всего­то выдают только хлеб: четыреста граммов на человека. И больше ничего. У Мосоловых, людей сугубо городских, никакого прикорма: огородишка нет, даже грядки какой в три­четыре метра – тоже нет. И рассчитывать им не на что, кроме как на эти четыреста граммов. Впрочем, так живут многие. И ни у кого из ребят, Жориных ровесников, даже и мысли не возникает украсть что­нибудь или в недобрую компанию затесаться.

Заботы с Георгием у Филицаты Павловны не было. Он рос цельным мальчиком, понимающим, как матери нелегко с ежедневными кипами ученических тетрадей, которых в каждом классе по сорока штук.

В войну Центральный московский аэроклуб, базировавшийся в Тушине, был эвакуирован под Казань – на аэродром в восемнадцати километрах от города. Вот туда­то и шагал Жора в те дни, когда планировались полёты. Восемнадцать – в один конец, восемнадцать – в другой. Я пытаюсь всмотреться в то далёкое время и недоумеваю: неужто не было возможности подбрасывать голодного мальца? Оказывается, была. К аэродрому шла полевая дорога, и по ней ездили грузовики, возили лес. Туда порожняком – оттуда с грузом. Но почему­то ни один из них ни разу не остановился подхватить паренька. Может, приказ был не брать пассажиров? Никогда не останавливались.

А Жора упорно мерил 18­километровую дистанцию, всякий раз с надеждой глядючи на проезжающий грузовик. И однажды придумал заскочить в кузов на повороте, в том месте, где водитель притормаживает. Попробовал – удалось. И так же надо было соскочить у аэродрома, выбрав момент, когда грузовик сбавляет ход. Но доехать на автомобиле случалось редко: в основном приходилось оба конца одолевать пешком.

Теперь, представляя ту бесконечную дорогу, морозную погоду и вечно голодного Жору Мосолова, я по­учительски сочувственно смотрю в даль времени и понимаю, что те кузовные запрыгивания­спрыгивания могли бы кончиться плачевно – и остался бы парнишка калекой. Но Казанская Божия Матерь берегла его, ибо ему уготовано было предназначенье высокое.

 Сорок второй год. Первый полёт Георгия. Чувство восторга – да. Волнение – тоже да. Это было на планёре, который подняли на буксире за самолётом. А когда от троса планёр отцепили, он оказался в небе.

«Невозможно передать первое ощущение, это что­то вообще особенное! – говорит Георгий Константинович, вспоминая те минуты. – Позже я летал на всяких реактивных и прочих, но наивысшие чувства испытал именно в этом полёте, когда непосредственно в воздухе находишься и ничего тебя от него не отделяет. Козырёчек какой­то перед тобой существует, а так ты просто в воздухе. Ощущение пространства и единения с воздухом потрясает».

Заметим, что слово воздух повторяется в речи пилота. Не случайно это: воздух – его судьба. Впоследствии Мосолов умел слить с воздухом не только собственное тело, как в том первом, романтическом полёте на планёре, но и весь могущественный механизм самолётов, которые приходилось ему испытывать и на которых он установил мировые рекорды.

 Что за школа такая, где учился Жора Мосолов? Это была специализированная школа Военно­Воздушных Сил. Ей выделили самое хорошее здание в центре города: высокие потолки, большие окна.

Георгий Константинович говорит:

«Ещё до войны после седьмого класса я сразу же поступил в спецшколу ВВС. Сталин был мудрый человек. В сороковом году ему пришла такая мысль, которую он претворил в жизнь: готовить по военным специальностям мальчиков. Но это были не кадетские училища, а специализированные школы по разным направлениям: артиллерийские, морские, воздушные. Такая воздушная школа была создана в Казани. Мы носили форму. Программа обучения находилась в полном соответствии с обычной школьной программой плюс не так уж мало военно­прикладных предметов».

Если всё вплоть до окончания школы определять как детство, то оно у Жоры Мосолова было связано с небом и с театром. Брат матери служил в Казанском драмтеатре. Жора бывал там на всех спектаклях, даже видел репетиции. «Это был театр очень высокого сценического уровня, – говорит Георгий Константинович, – и в последующем, я знаю, из Казанского драм­театра был приглашён в Малый театр артист Григорьев2)». 

Мосоловы – семья интеллигентов. Отец Константин Петрович был юристом. В дореволюционное время окончил он Императорский Казанский университет. Мать Филицата Павловна более полувека отдала народному просвещению.

Георгий Константинович показывает мне фотоальбом. На одном из довоенных снимков узнаю Медведь­гору и вижу дату: 11 июня 1940 года. 

«Сделано это фото в пионерлагере “Артек”, куда в то время путёвки не за деньги давали, – говорит Мосолов. – В один прекрасный день к нам пришёл человек и сказал матери: “Готовьте сына. Быстро­быстро готовьте. Его от республики направляют в “Артек” за хорошую учёбу”. Я действительно хорошо учился. Вот у меня сохранился табель успеваемости за шестой класс. Ни одного хор. нет. Такие оценки у меня практически за все годы. Сейчас, когда читаю мемуары некоторых известных людей, всегда удивляюсь, что они сообщают, как в детстве плохо учились и были даже хулиганами. Например, Ельцин3) так говорит о себе. То же и у Лужкова4). Это неприятно читать. Лужков не говорит, что, когда жил в бараке, они с ребятами накололи дров бабушке, воды приносили с колонки, – он гордится тем, что плохо учились, хулиганили. А я, вспоминая свои школьные годы, могу сказать, что мне оглянуться на них не стыдно».

 Окончил Мосолов в сорок четвёртом году среднюю школу, получил весь в пятёрках аттестат и на второй день вместе с другими такими же, как он, ребятами уже ехал служить в Красную Армию. Летал на военных самолётах. А на боевую машину сел в самом конце вой­ны. Это были самолёты конструкции Лавочкина: «Ла­ 5», «Ла­7» – те самые, на которых летал прославленный пилот Иван Никитич Кожедуб.

«Но к этому моменту вой­на кончилась, – говорит Георгий Константинович. – И слава Богу, что кончилась, потому что неизвестно, сколько бы она ещё могла продлиться и что таила для общества, для людей».

 Подвиги Мосолова ещё впереди. Ждут его мученические муки. Но пока хочу я продлить мирное время, в которое юный пилот Жора Мосолов был счастлив.

После войны Георгий Константинович стал учить летать других. «Я варился, с одной стороны, в театральной, с другой, – в учительской атмосфере, и она мне была близка по духу. А когда оказался в роли учителя сам, то был уже морально подготовлен к этой работе».

Мосолов окончил Высшую офицерскую инструкторскую школу в Грозном, городе, который утопал в роскоши солнца и цветов.

«Пребывание в Грозном я отношу к одному из самых счастливых периодов своей жизни, – рассказывает Георгий Константинович. – Мне было двадцать с небольшим лет. Жизнь была впереди. Я уже офицер, неплохо образованный и с военной, и с общекультурной точек зрения. Конечно, жизнь открывалась не в розовом свете. Далеко не в розовом. Страна переживала период восстановления разрушенного войной народного хозяйства. Так что жизнь, несмотря на восхищения ею, была всё­таки наполнена трудовыми буднями – не только авиационными, но и всякими другими. Про это стоит рассказать полно и подробно, потому что всё, что мне пришлось пережить в те годы, – это история моей Родины, моего народа. И это моя история, которую я, несмотря на все трудности, иначе как с гордостью вспомнить не могу. Мы были одухотворёнными. Таким одухотворённым я представляю в эти годы и себя».

 В начале пятидесятых Мосолов – лётчик­испытатель Конструкторского бюро под руководством А. И. Микояна. В это время там создавался сверхзвуковой самолёт «МиГ-­19». Это был первый в СССР летательный аппарат с цельноповоротным стабилизатором без рулей высоты. Опытный экземпляр самолёта было поручено испытать Георгию Мосолову.

Пятнадцатого октября 1954 года Георгий Константинович вылетел в седьмой для этой машины полёт. Ему было поручено определить балансировочную кривую на высоте пять тысяч метров при разгоне и при торможении.

Когда скорость самолёта достигла тысячи километров в час, пилот перевёл двигатели на холостой ход. И в этот момент самолёт резко клюнул на пикирование с четырёхкратной перегрузкой.

Георгия подняло с сиденья и больно ударило головой о фонарь. В те годы ещё понятия не имели о защитных шлемах для головы лётчика. А перед полётом механики сняли за ненадобностью перископ. И четыре оставшиеся от него болта крепления отпечатались на лёгком кожаном шлемофоне пилота.

Не успел Георгий опомниться, как через секунду самолёт рванулся на кабрирование – то есть стал поворачиваться вокруг своей поперечной оси и поднимать нос. При этом перегрузка была 12­кратной. Лётчик ударился лицом о ручку управления и забрызгал фонарь кровью. Самолёт кидало то на пикирование, то на кабрирование. Угол наклона мгновенно менялся от минуса в плюс, соответственно сопровождаясь то отрицательными, то положительными перегрузками на траектории крутого пикирования.

Ручка управления вырывалась из рук Георгия, не давая ему возможности прекратить автоколебания; и удары головой и лицом продолжались.

Земля неслась на Мосолова со скоростью пули… И только на высоте 320 метров лётчику удалось обуздать взбесившуюся машину, вывести её в горизонтальный полёт.

Впоследствии, анализируя данные самописцев, установили, что самолёт Мосолова в течение тех бесконечных секунд семнадцать раз менял перегрузку от плюс 12­кратной до минус 4­кратной.

Самолёт нёсся к земле двадцать одну секунду. А всего этих секунд у Георгия было двадцать две. То есть, когда жить ему оставалось одну, лишь одну только секунду, машина послушалась пилота. Последняя секунда оказалась разделительным мигом между смертью и жизнью. Прав поэт, молвивший: «Не думай о секундах свысока!»

Георгий мог бы перевести дух, если бы не оказалось, что двигатели стоят, а самолёт плохо слушается элеронов5). Лётчик ещё не знал, что разрушилась качалка в механизме отклонения элеронов и левый элерон не работал. Однако самолёт выдержал.

Скорость при небольшом снижении была достаточной, чтобы продуть двигатели и ещё до верхушек деревьев запустить один двигатель, а затем в наборе высоты – другой.

Без элерона садиться сложно, да и видимость через забрызганный кровью фонарь затруднена. «Но, как бы там ни было, мы с самолётом приземлились, – говорит Георгий Константинович. – Нам обоим предстояло пройти последствия: мне – насколько серьёзны сотрясение мозга и травмы, а ему – нет ли серьёзных деформаций из­за нерасчётных перегрузок. Это был самый душещипательный полёт в моей жизни».

– Вы могли катапультироваться? – спросил я Мосолова.

– Да, конечно… – ответил Георгий Константинович и через паузу добавил: – Но я не сделал этого.

– Вы же знали, что это верная гибель!

– И тем не менее я оставался в самолёте. Такая была работа.

Через двенадцать лет, в 1966 году, композитор Александра Пахмутова и поэт Николай Добронравов напишут песню «Мы учим летать самолёты» и посвятят её Георгию Константиновичу Мосолову. А народный артист СССР Юрий Гуляев с сердечной мужественностью исполнит её. Там рефреном слова:

 Мы учим летать самолёты,
Мы учим их страх побеждать.
Такая у нас работа:
Учить самолёты летать.

 Александра Николаевна Пахмутова сказала: «Когда мы думаем о людях – героях наших дней, нам кажется, что все они должны быть такими, как Мосолов и его друзья, лётчики­испытатели…»

Вот что говорит об этой своей работе сам Георгий Константинович: «По существу создавался самолёт нового поколения с новыми возможностями маневрирования. Он стал известен миру как “МиГ­ 19С”. Всего одна буква в аббревиатуре, а сколько труда конструкторов, инженеров и моих усилий она потребовала! Говорят, что значения, которые мы подобрали, сделали пилотирование самолётом не только безопасным и надёжным, но и приятным для лётчика. Я с удовлетворением вспоминаю, что мне довелось принимать в этом непосредственное участие».

За этот подвиг Георгий Мосолов был удостоен ордена Ленина. Награду вручал ему Председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов.

Рассказывают, что у Мосолова спросили:

– Почему не катапультировались?

– Сначала было рано, а потом поздно, – отшутился он.

Если вам, читатель, доведётся побывать в Музее авиации в Тушине, задержитесь у самолёта «МиГ­21». На нём Георгий Константинович Мосолов тридцать первого октября 1959 года установил абсолютный мировой рекорд по скорости полёта: 2 388 км/час. Этим он доказал, что лучшие самолёты строятся в нашей стране. А в 1961 году – 28 апреля, через 16 дней после полёта в космос Юрия Гагарина – на этой же, но доработанной машине лётчик­испытатель Мосолов поставил абсолютный рекорд высоты.

Об этом рассказывал один из журналистов:

«Самолёт уже летел в верхних слоях атмосферы. Воздух стал разреженным. Чуткие стрелки приборов показывают: высота 20, 25, 30 тысяч метров. Ещё выше! И лётчик оторвался от сиденья, повис на ремнях. Он почувствовал настоящую невесомость. Она продолжалась 108 секунд. Записывающие приборы чётко зафиксировали, что самолёт, управляемый лётчиком­испытателем Г. К. Мосоловым, поднялся на высоту 34 714 метров, достиг так называемого динамического потолка».

Американцам этих наших рекордов было не снести. Они стремились превзойти их. В том же году лётчик Роберт Робинсон побил абсолютный мировой рекорд скорости полёта, принадлежащий Мосолову. Седьмого июля 1962 года Георгий Константинович на ещё более совершенном истребителе «Е­166» вернул рекорд Родине. Это сообщение описано так:

«Отлично подготовленный самолёт уже со старта сорвался подобно снаряду, выпущенному из ствола пушки. Лётчик, слившись с самолётом в единое целое, всё больше наращивал скорость. Вот он приближается к мерному участку. Контрольные 25 километров машина пронеслась со скоростью 2 681 км/ час. Тем самым Мосолов на 39 километров превысил мировой рекорд Робинсона. А на одном из заходов была зарегистрирована скорость, превышающая 3 000 км/час. Это почти втрое быстрее скорости звука! Когда “Е­166” вернулся на землю, все ахнули: металл сплошь покрылся пепельно­серым налётом от перенесённых температур».

Георгий Константинович Мосолов установил три абсолютных авиационных мировых рекорда.

 В шестидесятом году Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев вручил Мосолову второй орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза.

– Это стало мгновеньем счастья? – спросил я Георгия Константиновича. – Какое у вас было чувство?

– Всё­таки, наверное, скорее это было ощущение чего­то законченного. Нет, эйфории в тот момент у меня не было.

 В шестьдесят первом году лётчик­испытатель Георгий Мосолов и первый космонавт планеты Юрий Гагарин познакомились и сразу подружились. Наверное, сказался магнетизм, исходящий от выдающихся пилотов. До самой трагической гибели Юрия Алексеевича продолжалась их большая дружба.

– Какой он был – Гагарин? – спросил я Георгия Константиновича.

Мосолов ответил не враз. Помолчал, подумал и сказал:

– Какой он всё­таки был? Обыкновенный или не­обыкновенный? Я считаю, необыкновенный. Необыкновенность его заключается хотя бы в том, по­моему, что он, даже умирая, не знал, что человек, про которого пишут, что он первым вырвался в космос, которого человечество вознесло на неимоверную высоту и славу, – он, по­моему, так и не знал, что этот человек­то и есть он сам, Гагарин. Я убеждён в этом. Потому что его поведение об этом говорит. Человеку выпадает проходить огонь, воду и медные трубы. Медные трубы пройти труднее всего. Редко кому удавалось это. А Гагарину удалось. Он достойно выдержал испытание медными трубами. Все фанфары гремели о его подвиге, а он и умирая не знал, что это в его честь. Я так это воспринимаю. Да, Гагарин – необыкновенный человек.

– Сильно вы горевали, когда его не стало?

– Не то слово… Я и сейчас печалюсь… И сейчас печалюсь…

После этого Георгий Константинович достал фотокарточку, на которой снят Юрий Алексеевич, и подал мне. На обороте её было написано:

«Дорогому Жоре – просто. Лучшему старшему другу и человеку на добрую память… С искренним уважением и любовью. Гагарин. 30.10.61».

 В cентябре 1962 года Георгий Константинович Мосолов попал в беду. Он испытывал новейшую опытную машину.

Юрий Гагарин в журнале «Молодой коммунист» (см. № 4/1964: «Воскресший дважды») об этом писал так:

«Испытания шли нормально. Вдруг на высоте пятнадцати тысяч метров самолёт дёрнуло и перевернуло, он потерял управление. Пошли бочки со штопором. Георгий бьёт головой о стенки кабины. Двигатель встал. Отказала гидравлика. Обрублена часть левого крыла. Всё это за секунды. Георгий нечеловеческими усилиями пытается спасти машину. Самолёт потерпел аварию. Почему? Ответить на это должен лётчик­испытатель. Георгий стремится объяснить причины катастрофы. Надо успеть передать на землю показания приборов. Там ждут конструкторы. Секунды стали ёмкими, как годы. Земля всё ближе и ближе. Ещё мгновение – и самолёт развалится…

– Юра! Скорее! Жора разбился!..

Я не узнал голоса Гали Мосоловой.

– Алло! – кричу в телефонную трубку, а там плач.

И вот напряжённая тишина Боткинской.

– Мосолов жив?

– Пока жив.

Георгий катапультировался в самый последний момент. На него падают обломки самолёта. Он теряет сознание. Парашют сработал автоматически. Очнулся в лесу один. Сломаны левая рука, левое бедро, правая нога. Переломы открытые.

Кругом тишина. Испугался. Не за себя. Нет.

– Так вот погибну и никто не узнает, что случилось с опытным самолётом.

Прошло два часа. Никого. Выползти из леса нет сил. Вдруг шаги. Перед Георгием человек в милицейской форме6). Сменился с дежурства, шёл домой и вдруг – парашют.

– Давайте донесу вас до больницы!

– Нет!

– Тогда позову врача. Ведь вы же совершенно разбиты.

– Нет! Слушайте и запоминайте. Главная причина аварии…

– Запомнил.

– Повторите всё, что я сказал вам. <…>

Вскоре прилетел вертолёт. Но даже приподнять Георгия нельзя. Переломы бедра, плеча, голени, тяжёлая травма головы. Тогда к ногам и рукам лётчика привязали молодые сосенки, туго прикрутили их стропами парашюта.

В Боткинскую Георгия доставили в шоковом состоянии. Подняли в операционную. Смерть ненадолго отступила.

Но вечером следующего дня снова прекратилось дыхание. Под черепной коробкой скопилась жидкость и начала давить на мозг. Врачи пошли на последнее средство: Георгию сделали сложную операцию: трепанацию черепа, которая продолжалась несколько часов.

Ещё одна операция – трахеотомия (горлосечение). Её делал сын известного писателя Владимир Львович Кассиль. Второй раз наступила клиническая смерть. Тогда подключили аппарат искусственного дыхания. Несколько суток врачи боролись за жизнь лётчика. Раздробленные кости срастались неправильно. Приходилось ещё и ещё раз возвращаться на операционный стол.

Как­то захожу к нему, лежит весь в растяжках, улыбается.

– Как дела?

– Хорошо, – говорит, – только всё болит. Нога, руки огнём горят. Терпишь час, два, три. Но сколько можно?! Решил английским языком заниматься, всё­таки отвлекает. <…>

Друзья установили над Жорой шефство. Лётчики­­испытатели, инженеры, техники постоянно дежурили около товарища. Конструкторы – народ изобретательный – додумались изготовить такой матрац, чтобы у больного не было пролежней. Весь матрац состоял из трубочек, в которые поступал воздух. При помощи специальной системы эти трубочки по очереди надувались, и оживший матрац массировал больному кожу».

 Здесь я прерву Гагарина. Потому что история возвращения Мосолова к жизни ещё более драматична и поучительна, чем пишет Юрий Алексеевич.

Георгий Константинович показал мне снимок шестьдесят второго года. Под ним написано: «Мои милые друзья и спасители­хирурги Вадим Фомич Пожарийский, лечащий врач, ныне кандидат медицинских наук доцент Ксения Максимилиановна Винцентини и Нина Фёдоровна Иванова. А у меня от гипса свободна только правая рука, а на левой ноге – 36 кг груза. Это были тяжёлые дни декабря 62 года. Москва, Боткинская больница».

Мосолов рассказывает:

«Одна нога у меня была с переломом бедра. А там у нас кость вот такая (показывает). И она, значит, – хрук! К чему я вспомнил про эту кость? При приземлении на сломанную эту несчастную ногу (а может, наоборот, – на счастливую)… А приземление – это девять метров в секунду. Это значит такой же удар, как с третьего этажа без парашюта. А она уже сломана. Так обломки кости сместились друг относительно друга на девять сантиметров. А поскольку я, хоть и не был богатырского телосложения, но какие­то мышцы у меня были довольно­таки крепкие. И прежде чем кости должны начать срастаться, им следовало занять нормальное положение. Если они не так срастутся, тогда вообще катастрофа. А чтобы вытянуть сухожилия, мышцы и прочее, надо долго тянуть каким­то грузом. И вот 36 килограммов висели на моей ноге днём и ночью в течение ой долгого времени: несколько месяцев, наверное. Ну висели бы и ладно. Но боли у меня не прекращались ни на секунду – ни днём, ни ночью. Эти боли, знаете, были на нескольких частотах…»

И тут Георгий Константинович изобразил… музыку ада. Во всяком случае, если в аду есть музыка, она, очевидно, звучит именно так:

«То вдруг – бум! Потом через какое­то время опять – бум! Это редкие. А то  какая­­то одновременно идёт: тюк, тюк, тюк, тюк. Потом дробно: тюк­тюк­тюк­тюк­тюк. И так на разных частотах каждую секунду».

Он остановил свою речь, словно прислушался через десятилетия к той беспрерывной боли, и продолжил:

«Я даже, знаете, раньше думал: а вот почему партизан, когда его пытают, всё равно не говорит? Не хочу сравниваться, так сказать, аналогию проводить с этим партизаном, это слишком было бы нагло с моей стороны, но мне казалось, что я кое­что понимаю почему. Потому что при такой пыточной боли всё в тебе напряжено до крайности, прежде всего – нервная система. Она всё время работает на пределе. И в какой­то момент что партизан, что я должен был потерять сознание от травматической боли. Партизан теряет сознание; и в то время, пока он без сознания, нервная система успевает отдохнуть. Он приходит в себя и опять: Не скажу.

Такие боли продолжались каждую секунду.

Это, конечно, не как с партизаном, но в какой­то момент моя нервная система тоже была на пределе. Мне делали укол морфия…»

– Врачи в принципе не надеялись, что ли, на ваше выживание?

– Нет, думаю, наоборот: очень надеялись. А иначе зачем им покойника спасать? Я был совершенно без движения. Прикованный к койке лежал весь в гипсе. Нога, которую вытягивали, была не в гипсе, а другие все части тела – в гипсе.

Мы вскоре с врачами по­дружились. До сих пор, кто ещё живой, и сегодня мои друзья, а я – их.

А вот главный мой доктор Ксения Максимилиановна Винцентини – это первая жена Сергея Павловича Королёва. Она выдающийся человек. Ну хотя бы потому, что всю войну проработала хирургом Боткинской больницы, которая в то время была превращена в госпиталь. Можете себе представить, что́ это было за учреждение: слёзы, горе, кровь… И всё это время она трудилась там.

Ксения Максимилиановна имела высочайший уровень профессиональной подготовки. При этом она ещё оставалась душевным человеком. При её появлении мне всегда казалось, что палата (я лежал один, без соседей) озаряется каким­то светом. Я смотрел на Ксению Максимилиановну в те дни, да и после, как на богиню. Она была очень красива…

 Много месяцев обременяли ногу Мосолова ужасные 36 килограммов. Каждый день его был наполнен ожиданиями облегчения: что­то покажет рентгеновский снимок...

И вот заходит в палату Ксения Максимилиановна:

– Жора, я должна огорчить тебя: твоя бедренная кость искривилась и встала не так, а вот так. Я не могу оставить тебе это галифе.

– Что же будем делать, Ксения Максимилиановна?..

– Ломать, – отвечает она спокойно.

– Когда ломать­то?. .

– А прямо сейчас…

«У них, у травматологов, руки крепкие, – рассказывает Георгий Константинович. – Хотя она и в возрасте была немолодом. Гладит она меня по больной­то ноге, именно по этому месту, где перелом…»

– Прямо сейчас я так вот нажму тебе – и она сломается. Как ты? Стерпишь?

– Ломать так ломать.

– Ну ты уж потерпи! Наркоз я тебе не могу дать из­за головы.

Ему нельзя было наркоза давать. Его голова к этому моменту была оперирована в пяти местах и не позволяла никаких наркозов.

– Я сейчас нажму – и она сломается. Ты уж потерпи. Потерпи… Вот сейчас… Вот так!.. Вот.

Хрук! – и сломала.

– Боль­то какая! – воскликнул я, слушая Мосолова.

– Боль – это уже пройденный этап, – ответил Георгий Константинович.

Секунду назад была боль, а сейчас уже другое состояние. Тут появился лечащий врач Вадим Фомич Пожарийский – и всё лечение пошло сначала.

 «Но самый трогательный момент, который я ношу в сердце, относится к тому, что ещё хуже дело обстояло у меня с рукой, – сказал Георгий Константинович. – Она оказалась сломанной в трёх местах: один кусок кости выше локтя. И он который уже месяц не срастался. Помню, Ксения Максимилиановна говорит: Если бы тебе можно было руку разрезать и вставить металлический штырь, никаких бы проблем, я бы сразу это сделала. А тебе наркоз нельзя давать.

И вот Ксения Максимилиановна приходит. А положение сделалось уже опасным. Потому что пребывание с переломом в таком состоянии грозит появлением ложного сустава, он никогда не срастётся, а может ещё хуже быть: остеомиелит, который несёт с собой всякие гангренные последствия. Доктор это понимала лучше меня. Мы с ней вновь посоветовались.

– Сейчас что­нибудь станем делать. Ты, Жора, уж опять потерпи.

– Потерплю».

Притащили в палату рентгеновский аппарат. А рука у Мосолова была загипсована. Гипс вскрыли. На минуту Георгий ощутил чувство облегчения: несколько месяцев не было возможности почесать руку. «Прям и смешно и грешно», – улыбнулся Георгий Константинович.

И стала Ксения Максимилиановна через рентгеновский аппарат совмещать сломанные кости руки. А для того, чтобы их совместить, надо было растянуть. Взяли два махровых полотенца. Один врач тянет за плечо, другой – за локоть, чтобы растянуть отломки. А Ксения Максимилиановна легла на пол на спину и снизу складывала перелом. Но не получалось у неё. Глядит в рентгенаппарат – не складывается. Двигает отломки, старается установить все три части на свои места. Целый час бьётся. Врачи на время руку отпустят, потом опять тянут. Надо тянуть. Чтобы кости раздвинуть. Три уже часа Ксения Максимилиановна на полу снизу ищет правильное положение костей. И вдруг ей это удаётся. Только и крикнула:

– Гипсуйте!

Врачи скорей гипсовать. А Мосолов говорит:

– Ксения Максимилиановна, у меня рука не чувствует.

Рука действительно теряет чувствительность, если долго её пережимать. Может атрофироваться. Доктор понимала это прекрасно. Опять крикнула:

– Гипсуйте прямо с полотенцем!

Так и загипсовали.

 «Ксения Максимилиановна ушла из жизни уже не один год, – говорит Георгий Константинович. – Если я что­то умею делать этой рукой, то лишь благодаря ей, человеколюбице и великой подвижнице врачебного дела. Да, такие врачи были в нашем обществе. Они не брали взяток, получали небольшую зарплату. Сейчас общество свихнулось, стало безыдейным. Нет идеалов. Общество живёт как потерянное».

– Разве идеалы порядочности, служения стране померкли? – спросил я.

– Сейчас?

– Да.

– Как бы помягче выразиться: к сожалению, это в значительной степени ушло.

В моих руках книга Наталии Королёвой «С. П. Королёв – отец». На ней надпись:

«Дорогому Георгию Константиновичу Мосолову на добрую память о нашей семье и её истории, глубоких корнях, моих родителях. Их детстве, юности, становлении, об испытаниях, выпавших на долю нашей семьи, о мужестве и стойкости моих бабушки Марии Николаевны и мамы Ксении Максимилиановны, которая Вас лечила. О силе воли и целеустремлённости моего отца, о его звёздных годах. С огромным уважением и восхищением Вашими по­двигами. Королёва. 14 декабря 1988 г.».

 Год пролежал Георгий Мосолов на спине. Без движения.

А когда в первый раз достал ногами пола, испытал ощущение восторга. Но он мог только прикоснуться к полу, а встать не мог. Для того, чтобы встать, нужны были окрепшие ноги.

«А всё­таки какой­никакой вес был у меня, – говорит Георгий Константинович, –  хотя я и похудел. Но эти переломы, ещё хорошо не сросшиеся, не могли выдержать 70­килограммовой нагрузки. А чтобы как­то встать… О, это целая эпопея была…»

У тех, кто сломал ногу, всё компенсируется с помощью костылей: руки берут на себя значительную часть веса и освобождают неокрепшие ноги от полной нагрузки. А Мосолову руки не могли помочь: они тоже были после переломов. Это уже другая беда, возможно, не менее страшная.

Её превозмогали техническими средствами. Сделали в Конструкторском авиационном бюро Микояна телегу о четырёх колёсах и нечто вроде поручней, как бы костыли. Чтобы снять Мосолову нагрузку с ног, надевали на него пояс. А сзади был штырь с сиденьем. На это сиденье Георгий садился. Его привязывали. Домкратом приподнимали  или опускали – и он мог касаться пола. Бесконечные тренировки – и вот в какое­то время лётчик смог стоять. А там, как говорится, было уже делом техники.

 Пятого апреля 2011 года семь часов я гостил у Георгия Константиновича Мосолова. Он рассказывал о великом лётчике Борисе Илиодоровиче Россинском, Герое Советского Союза Михаиле Петровиче Девятаеве. Да, второго мая Георгию Константиновичу исполнится 85 лет. Соберутся друзья. Приедут поздравить профессора Авиационного университета Флориды, высоко ценящие вклад Мосолова в мировую авиацию.

Вот только президента России, очевидно, не будет на этом юбилее. Ни Ельцин ни разу не позвал Мосолова, ни Путин не нашёл времени для встречи, что уж про Медведева говорить: он моложе их и, скорее всего, не знает, что великий лётчик Мосолов жив, что ум его в блестящей форме, а государственная дума его могла бы быть полезной главному человеку в России. Да и вообще юбилей Мосолова мог бы стать одушевляющим для всей отечественной авиации, для всего нашего народа.

Поэт Феликс Чуев в стихотворении «В гостях у Мосолова» сказал о Гагарине, навестившем Георгия Константиновича в Боткинской больнице, что он пришёл «не подбодрить, а вместе превозмочь».

 Мне подумалось, что слова вместе превозмочь отражают весь жизненный путь великого лётчика. Он справлялся с заданиями, преодолевал тяжелейшие невзгоды, то есть превозмогал. И был при этом не один. С ним была и остаётся его жена Галина Петровна, с ним были Юрий Алексеевич Гагарин, Герман Степанович Титов, Артём Иванович Микоян, Ксения Максимилиановна Винцентини, Владимир Львович Кассиль и много, много других славных людей. Они были вместе с ним. И с ним остаётся ныне его благодарная Родина, наша Россия.

Щёлково – Москва,
2011.

 _____________________________________

1) Согласно паспорту, Г. К. Мосолов родился третьего мая, но, по утверждению его матери, – второго. Кому как не ей было знать об этом? Все примечания В. Н. Вельможина.

2) Фёдор Васильевич Григорьев (1890 – 1954) – народный артист РСФСР и Татарской АССР.

3) Ельцин, Борис Николаевич – президент России с 1991 по 1999 год.

4) Лужков, Юрий Михайлович – мэр Москвы с 1992 по 2010 год.

5) Элероны – подвижные поверхности у задних частей крыльев самолёта, укреплённые на шарнирах и служащие для управления самолётом по крену при горизонтальном полёте и поворотах.

6) Юрий Алексеевич Гагарин здесь неточен: в действительности человек был в телогрейке, но оказался старшим лейтенантом милиции. Звали его Александр Васильевич Глазов.