Владела отчаянной жаждой

« Назад

Владела отчаянной жаждой 21.03.2019 23:22

Поэтесса Лариса Васильева (23.11.1935 – 27.02.2019) тихо ушла. Так тихо, что весть о её кончине достигла меня более чем через две недели. И теперь я расстроен вдвойне: что не съездил проводить Ларису Николаевну и что наш Интернет взял за правило не замечать больших потерь культуры, в то время как малым, незначительным уделяет навязчивое внимание. Однако есть как есть. Приходится с этим жить и смиряться, ибо изменить этого я не в силах.

Но образ Ларисы Васильевой, оставившей читателям пронзительные откровения поэтической души, исследования судеб кремлёвских жён и, что не менее важно, Музей танка «Т-­34», сохранится в моей живой и благодарной памяти, «в простом приюте сердца моего».

Она, обобщая свои творческие пристрастия, сказала:

Четыре темы у меня,
четыре мрака и огня:
любовь, судьба, война, мечта.

Я смотрю на соделанное Васильевой сквозь эти «четыре темы» и вижу: они всеобъемлющи.

Что в ней было, что составило её васильевский характер? Сильный сплав упрямства и добротворной злости, напряжённая зоркость, совестливый стыд и высокий долг, открытость взора, бесстрашие («но страха что-то нет во мне, / подобострастья нет»)… Всё это было замешено ею на чувстве великой любви. Она ощущала в себе право сказать от имени всего народа:

Одна земля. Одна любовь.
В веках на том стоим.

Её стихи семидесятых – восьмидесятых годов нынче обрели провидческие смыслы:

Я владею отчаянной жаждой,
а не знаю дороги к ручью.

Да это про всех про нас, измучивших себя терзаньями разочарований и не видящих путей их разрешения.

Лариса Васильева была «неверием сильна, доверием слаба» – и это роднило нас, её читателей, с нею. А изумляющий вывод о том, что «бывает маленькая птаха / сильнее стаи воронья», вливал в нас, уставших от «худой, безнадёжной надежды», обновлённые силы для борьбы за правду.

Лариса Николаевна участливо отвечала на запросы моего сердца. Она, рассказывая о себе, позволяла мне яснее и чутче понимать самого себя, избегать ненужной рефлексии, когда кто-то «навстречу неверному слову / невольно меня подтолкнёт». Она знала, что́ такое быть «перед судом и пересудом», и «навек запоминала дешёвые слова», чтобы, сторонясь их, возрастать духом, иметь «независтливый голос». Она училась жить – и нас, читателей, вовлекала в своё жизневедение:

То сложность мира постигаю,
то постигаю простоту.

Заметим: сначала сложность и только после – простота. Вот оно, восхождение к божественной правде, поиски которой мучительны. То разочарованья: «Постигая словесную силу, поняла я бессилие слов!»; то возвращение к чуткому слышанию: «Лишь отзвук слов высоких этих мне всё покоя не даёт».

А то вдруг ощущение безнадежья:

  …вроде радость – а плакать хочется,
вроде полдень – а темнота.
Осень, кажется, не окончится.
Не развёдрится никогда.

Но всё же развёдривалось. Васильева в своём мирочувствовании опиралась на Россию. Отсюда её «счастливое право знать трагедию дня», отсюда пронзающая нас по­этическая формула:

Позор пристаёт, как награда, –
награды висят, как долги.

И отсюда же её – Ларисы Васильевой – расширокость:

Живу. Души не занимаю.
От жизни я не прячу глаз.

При этом у неё, как у многих и многих, «жизнь – то клюква, то малина, / то волчья ягода одна».

Поэтесса, идя по восходящей линии в художественном даре человекознания, понимала «в своей усложнившейся силе / сло́ва холодную власть». Но этой властью пользовалась деликатно, с такой доверчивостью, что вызывала в нас отклик благодарного сердца, которому дано утешение:

Ты прости врагу
доброту свою.

И тут же – обезоруживающее:

Не знаю важнее событья,
чем тронуть ладонью ладонь.

Да будем мы все научены этой мудростью. Только «вечно б стояли меж нами совести злые права».

А над всем большим и важным в поэзии Ларисы Васильевой – главное: «в спокойной жестокости мира» страх войны. И оттого словно заклинанье звучат её слова:

Любая беда, но не эта!
Старуха, клюкой не стучи,
убей чудотворца-поэта,
нашли на поля саранчи,
 
поставь идиота у власти,
покуда привыкнем – умрёт,
разбей все надежды на части,
упрячь откровенья под лёд,
 
измучь меня чёрными снами,
распни на замёрзшей земле, –
но только не вейся над нами
верхом на крылатой змее.

Васильева про войну – знала. Отец её – Николай Алексеевич Кучеренко – один из создателей «Т­-34», знаменитой «тридцатьчетвёрки». Про этот танк писательница сведала всё. И её поэма о великом танкисте и поэте с огнестрельным именем Сергей – Орлове – благодаренье всем танкистам Советской России, спасавшим «имя высокое – великое имя Руси».

Я помню на московском праздновании 90­-летия Сергея Орлова (в 2011 году) раздумчивую речь Ларисы Николаевны, насыщенную звенящей тоской по ушедшему поэту и множеством значимых подробностей его жизни. В тот декабрьский день Лариса Николаевна надписала мне свою книгу «Четыре женщины в окне»: «Владимиру Вельможину на добрую память. Л. Васильева. 15.12.2011».

Ларисы Николаевны нет на белом свете. В 1985 году она сказала:

Что такое наше тело
без души?
Есть последнего предела
рубежи,
за которыми смертельный
оборот –
означает беспредельный разворот.

Теперь душа оставила её тело и беспредельный разворот свершился.

Вослед новопреставленной рабе Божией Ларисе я говорю благодарение её же стихами:

Спасибо тебе за слова
отечески гордого склада!

И в память мою вселяются две васильевские строки:

…цвела струна, кипело многострунье,
и шла тропа от Неба до Земли.

Так было при жизни писательницы. А сейчас, когда многострунье по-прежнему кипит, но уже только в её книгах, тропа для Ларисы Николаевны – с Земли до Неба. Да сподобит её Господь дойти до Его райских кущ.

Мы же – и я тоже в этом едином «мы» – продолжаем земную юдоль, «не слыша, как лучшие годы надсадно шумят за спиной».

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
20 марта 2019 г.