Настичь свою победу

« Назад

Настичь свою победу 01.02.2019 19:40

Если и хватишь вдруг лиха ты, –
духом возвысься и стой…

Олег Шестинский.

Не надо было мне соглашаться на это, да директриса Щёлковской средней школы № 8, в которой я, будучи без году пятидесятилетним, служил первый только год, очень просила: «Возьмись, Владимир Николаич, поддержи престиж коллектива, а то о нас в районе словно забыли». Ну, я по всегдашней уступчивости и решился. Шёл 2001 год.

Готовился с полной мерой ответственности. В шестнадцатой школе дал два конкурсных, то есть показательных урока: «Василий Тёркин – заглавный герой поэмы Александра Твардовского. Отражение лучших черт русского характера в годы Великой Отечественной войны в образе Тёркина» и «Подвиг воина Евгения Родионова. Отражение лучших черт русского характера в наше время».

Когда рассказывал об убиенном боевиками Жене Родионове, горе, которое пережила его мать, так разволновало меня, что на какое-то время речь иссякла во мне – осталось лишь молчание, которым прониклись и ученики. Директор и завуч этой школы попросили меня оставить материалы урока, дабы пользоваться ими на других занятиях. Пришлось отдать.

Заключительное мероприятие конкурса помню, будто было оно вчера.

Задали мне вопрос: «Как вы поведёте себя, если ученик накричит на вас?»

«Сразу уступлю ему, – ответил я, почти не думая. – Он весь в нервах, а они, нервы-то, у него слабые, как паутинки, поэтому ни в коем разе не добавлю ему терзаний. А назавтра или через несколько дней попытаюсь разобъяснить ему, что он превысил уровень самообороны. Думаю, сойдёмся в едином мнении. Впрочем, так в моей практике было всегда».

Гляжу, коротко стриженная директриса той самой шестнадцатой школы, оказавшись в жюри, поднимает плакатик с оценкой три. Из пяти-то баллов тройку схватить на конкурсе – гибельное дело. Стало ясно, что есть задача забаллотировать меня. Что и сделали. Отдали первое место серковскому парнишке, начинающему учителю. Мне же досталось встать за ним да в утешение – приз зрительских симпатий. Очевидно, за мои слова:

«В некоторые русские пословицы и поговорки вкралась ложь. Вот говорят: Семеро одного не ждут. Я же утверждаю: нет, ждут, если они порядочные люди».

И тут же привёл в качестве иллюстрации медленно пишущего младшеклассника: «Пока он дописывает, мы всем классом терпеливо ждём его, потому что мы порядочные люди».

Короче говоря, удовольствовался я вторым местом и продолжил своё учительское дело в безобидном чувствовании.

Но приспело время отправлять победителя на областной конкурс. Тут-то и выяснилось, что на молодого парнишку надёжи нет. Гороновские подрастерялись. Рассказывают, что тогдашний депутат Мособлдумы Звягин будто бы сказал: «Зовите Вельможина и просите его выручить район».

Гороновские тётеньки так и сделали: постарались улестить меня. Звонили не куда-­нибудь – в домофон. Я не стал набивать себе цену: согласился послужить учительской славе.

***

Прибыл в МОИУУ (Московский областной институт усовершенствования учителей), где проходил главный этап конкурса.

Иду по коридору – навстречу мне пожилой профессор Тодоров:

– О, что за люди на наш конкурс! Сам Вельможин! Теперь авторитета конкурсу прибавится. Но вы первого места не получите…

– Полно оракулом-то выставляться! – оборвал я его. – Вам-то откуда известно?..

– А всё уже решено: первое место дадут физику из Люберец.

– Почему же так однозначно?

– Потому что министр образования области Антонова возглавляла в Люберцах гороно. Ей и скажут: «Видите, Лидия Николаевна, каких кадров вы нарастили!»

– Вот что, Тодоров! Вы сейчас выболтали корпоративную подлючую тайну. Я не стану брать её в расчёт, а буду играть так, что вы меня хрен сотрёте с педагогической карты Подмосковья. Ступайте, голубчик, своей кривой дорогою. Видеть вас невмоготу!

Он и пошёл.

Но конкурс действительно стал развиваться по его сценарию.

Однако я своё дело делал.

***

На представлении собственной персоны (было отпущено семь минут) наперечислял четыр­надцать, что ли, педагогических позиций, а остальные сто держал в листках пачкою. Время вышло, я грустно посмотрел на эту пачку да и бросил её в зал: «Возьмите всё! Пользуйтесь! Мне не жалко». Листки, закружившись, плавно разлеглись по полу.

Затем была проверка грамотности. Оценивалась максимально десятью баллами. Так вот эти самые десять баллов выпало получить из 36­-ти конкурсантов, среди которых оказалось восемь словесников, только мне.

Далее объявили открытый урок, который каждый из участников проведёт здесь же, а в качестве учеников – сами конкурсанты.

В перерыве стою я меж коллегами, с разговором ни к кому не навязываюсь и вдруг обнаруживаю, что нахожусь один, а все другие встали в круг. Растерялся. Сердце упало во мне.

– В «Каравай», что ли, коллеги, задумали сыграть? – спросил, и улыбка беспомощности застыла на моём лице.

– Надо поговорить, – строго отозвалась одна.

– Прежде чем начнёте говорить-то, простите меня, если обидел кого.

– Да не в том дело!

– А в чём?

– Мы хотим вас попросить дать открытый урок последним.

– Почему же так?.. Впрочем, я согласен, коли надо.

– Потому что после вас ловить нечего! – тоненьким голосом выкрикнула тоненькая учительница и, смутившись, скрылась за спинами своих товарищей.

***

Тему я так и означил: «Последний урок». Бывает он в выпускном классе. Всё изучено, всё проговорено – и вот последний урок. Наполненный светлой печалью и смешавшейся с ней щемящей тоской, этот урок важен в учительской практике. Его, кажется, никто не разработал, поэтому хотелось приоткрыть профессиональной аудитории занавесочку своей мастерской.

Учениками, повторяю, были сами же конкурсанты. То есть они изображали школяров. Я отобрал всех словесников, чтобы легче было опираться на языковые и литературные знания. Но когда начался урок, какой-то услужливый дурак, который, как известно, опаснее врага, сразу перевернул доску с темой урока и, раздосадовав меня, продал раньше времени момент удивления – мою эмоциональную заготовку.

«Ученики» оказались гораздо более тугими, нежели мои. Они не попадали в реплики, ветрено изображали из себя юношей и девушек. В общем, это действо, придуманное организаторами, носило фарсовый оттенок. Но всё же я с ним, кажется, как-то совладал.

***

На другой день было так называемое собеседование. Прихожу на него, а там сидит профессор Тодоров и ядовитенько улыбается. Делаю вид, что не замечаю его яда.

– Ну-с, – предлагает он, – расскажите об особенностях вашего педагогического почерка.

– Я, профессор, приготовил к нашей встрече 150 позиций. Вот их перечень. Ткните пальцем в любую – изложу в подробностях.

– Нет уж, увольте! Выбирайте сами, что хотите.

– Тогда разрешите поделиться соображениями о начале урока и его завершении. Я называю это оберег урока.

И со всем жаром души, увлекаясь развитием мысли, говорю-говорю, как важно красиво и философично начать и не менее знаково кончить урок, закольцевав его. А круг – это известно из древних времён – оберег и есть. В общем, рассказываю подробности своих учительских наработок, внося в них элементы поэтичности и восхищения от принадлежности к учительской, если угодно, касте.

Тодоров рассеянно смотрит в меня и, кажется, не слушает. По окончании моей речи спрашивает:

– А почему у вас учебник по литературе такой потрёпанный?

– Какой достался, – отвечаю. – Ребята всё разобрали, а этот, самый изношенный, – мне. Я так всегда поступаю. Те, что новее, – ученикам.

– Это неправильно! – с нажимом заключает Тодоров. – У учителя должен быть новый учебник.

– Конечно, нет, – мягко возражаю. – У учителя учебник должен быть, а новый он или старый – без разницы.

О чём­то ещё малозначительном поговорили, и Тодоров отпустил меня.

Чуть позже выяснилось, что он, как и коротко стриженная директриса, из максимальных пяти баллов оценил меня тремя.

***

Сразу после Тодорова по плану было моё выступление перед слушателями курсов МОИУУ.

Являюсь на занятие. Преподавательница просит: «Подождите, пожалуйста, минут двадцать, пока я изложу тему».

Сажусь в качестве слушателя.

Она читает лекцию о классических пьесах школьной программы: «Горе от ума» и «Грозе», пытаясь привнести новые оттенки в их толкование.

Отбрасываю свою заготовку и решаю выступить в пандан. Объявляю: «Раз уж речь о “Горе от ума” и “Грозе”, то позвольте дать анализ постановок этих пьес в сегодняшнем МХАТе Ефремова».

И подробно анализирую «Горе от ума» и «Грозу» в мужском МХАТе. Рассказываю, что глупости в этих спектаклях зашкаливают сверх всякой меры (я тогда не предполагал ещё, что будет на моём веку неизмеримо большее огорчение: постановка «Горя…» Римасом Туминасом в «Современнике» Галины Волчек*)).

Я рассказал учителям, что главный герой «Горя от ума» во МХАТе не кто иной, как… бессловесный буфетчик Петруша, весь спектакль тискающий Лизу под буфетной нарисованной стойкой. Что главные звуки постановки – Лизины попискивания из-под этой стойки. Что словами Грибоедова о целомудрии Лизы пренебрегли. В общем, всё фигня!

Также сообщил учителям, что в «Грозе» артисты несут сплошную отсебятину. Я, заметив несоответствия с текстом Островского, тут же во время представления открыл пьесу (она была при мне) и обнаружил, что артисты городят что ни попадя. Ни единой реплики из Островского не выдают. А Савёл Прокофьич Дикой так умён и деловит, что Кулигин на его фоне выглядит надоедливой тявкающей собачонкой. И прочее, и прочее.

Учителя воспринимали с живейшим интересом. И по завершении устроили мне овацию.

– Где вас можно услышать ещё?! – воскликнула одна из них.

– Даст Бог, где-нибудь обозначусь, – ответил невесело.

***

Как и предупреждал Тодоров, мне дали второе место.

Физику из Люберец жюри откровенно подыграло, словно не заметив в его уроке перебора времени аж на восемь минут. Да и только ли это!

У меня хватило самообладания порадоваться за коллегу, и я тепло поздравил его.

Но тут-то и открылась вся жаль этого конкурса. Оказывается, в предыдущем году за первое место давали легковой автомобиль, в нынешнем же – всего лишь музыкальный центр. А в качестве символа победителю – большого керамического пеликана, а пятерым лауреатам – по малому пеликану.

Победитель, не получив автомобиля, так расстроился, что вошёл как бы в сомнамбулическое состояние: он стал бесцельно, словно шарик из броуновского движения, бродить по дворцу, в котором состоялся финал, и бормотать: «Отдайте мне мою машину… Отдайте мне мою машину…» Бессчётное число раз. Долбит и долбит одно и то же. А глаза – отсутствующие.

– Голубчик, очнитесь! – я взял его за плечи и потряс. – Этак ведь с ума спрыгнёте. Мыслимо ли из-за всякой обманной дребедени разум терять? Объегорили с машиной… Пошлите их на весь алфавит!

– Но они обещали!..

– Да и шут с ними! Себя-то сохраните. Тем более если вы даже чокнетесь, всё равно не получите. Вернитесь-ка в учительское достоинство и прекратите убивать себя.

Пока эта драма разыгрывалась, большого пеликана у победителя увели.

«Где мой пеликан? Отдайте моего пеликана…» – стал бормотать он в прежней тональности, обнаружив пропажу. Тут мне утешать его расхотелось.

***

Всё это во время чествования финалистов фрязинского конкурса словно бы вмиг пронеслось в моей голове. Вернулись чувствования былых времён. И я попросил руководительницу наукоградского Управления образования Наталью Геннадьевну Куприянову поручить на следующий год газете «Впрямь» и мне лично поздравить учителя, занявшего второе место. Ведь я понимаю его чувства как никто другой. Каждый свою победу настигает.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
30 января 2019.