Наследуешь ли живую веру мою?

« Назад

Наследуешь ли живую веру мою? 23.11.2018 17:48

Мать моя, Лидия Ивановна Вельможина, в девичестве Родионова (28.08.1931 – 31.10.2018), прожила долгую жизнь: полных 87 лет. И вот её не стало. Скончалась… Ушла…

***

В нынешнем августе, стоя у могил своей матери Варвары, погибшей в сорок девятом году, и двухлетней своей сестры Клавдейки, сгоревшей по недогляду взрослых в марте сорок третьего, мать сказала, обращаясь к Варваре:

«Мама, больше не приеду навестить тебя: в этом году умру. Последний раз молюсь над твоей могилкой».

Сжалось сердце моё от этих слов, и слёзы полились из глаз. Я увидел вдруг, что мать стала совсем другая: исхудала, сильно постарела – лицо её, до восьмидесяти пяти лет моложавое, покрыли морщины глубокой печали.

Но всё же я пошутил:

– Ладно тебе, мама, на тот свет сбираться! Будешь жить, как деденька: до восьмидесяти девяти, а, учитывая, что время-то иное, глядишь, и девяностолетие отметим тебе.

– Балабон… – тихо сказала мать.

IMG_4031 В Покровской церкви села Пожарского, в которой кроткий священник Василий крестил меня во младенчестве, ныне порушенной, но ещё держащей своды свои святые, я сфотографировал мать на фоне белёной кирпичной кладки. В лице её запечатлелись какая-то растерянность и немой вопрос.

Теперь, по кончине её, понимаю, это вопрос ко мне: «Наследуешь ли живую веру мою?»

Наследую, Мама! Я и сам уже в старости живу. Разве можно мне не подхватить твоего молитвенного огня? Я призван передать его твоим внукам, а среди них, надеюсь, тоже найдётся с живой верой – и будет в нашем роду всё по-божески.

***

Останний день рождения матери – Успение Пресвятой Богородицы – мы отметили семейно, малым кругом. Прокричали здравицу, пожелали многая и благая лета.

Мать глядела на нас прощально. И сразу же – с сентября – надумала уходить. Силы покидали её день ото дня.

***

В Рождество Владычицы нашей Небесной – двадцать первого сентября – мы молились с матерью в Троицком соборе. Бо́льшую часть службы она сидела на лавке у иконы Спасителя, долго стоять не могла. Причастилась Святых Христовых Таин и вышла из храма с просветлённым лицом. Настоятель собора протоиерей Андрей Ковальчук, увидев нас у паперти, подошёл, положил руку на голову матери и благословил.

«Какое счастье: батюшка заметил меня!» – всё повторяла мать; и было видно, что это мимолётное общение с настоятелем ей в подкрепление.

Она в последний раз молилась в Божием храме тридцатого сентября: в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Опять же в Троицком соборе. Не­здешняя бледность покрыла лицо её. Но сил спуститься в подземный храм святых мучениц всё же достала в себе. Держась за меня, добрела до святых икон, приложилась к ним.

***

После этого мать приготовилась к уходу. Организм её стал отвергать пищу. Что ни поест – не привьётся. Врач сказал сделать гастроскопию. Да уже следующим днём после его визита мать слегла. Она ещё силилась подниматься, но ослабла так, что дважды упала, не прислушавшись к нашим наказам не вставать. Попыток ходить более не имела.

Говорила:

– Желанная нейдёт.

– Что за желанная, мама? – спрашивал я, а сердце упадало в бездну.

– Так смерть. Кто же ещё?

– Ты боишься, мама?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем не боюсь. Скорей бы домой.

За девять дней (три раза по три) до кончины мать совсем отказалась от еды. Пила по ложке крещенскую воду – и всё.

Соборовалась и три раза причастилась.

И стала она, что называется, живые мощи.

Я переносил её, иссохшую, с кровати на диван, чтобы Юля моя могла перестелить бельё, и, жалеючи мать, качал её на руках, словно ребёнка:

– Я тебя побаюкаю, мама…

И слёзы мои упадали на лицо её.

Несколько раз в эти расставальные дни она протягивала руки ко мне.

– Ты хочешь обняться, мама? – спрашивал я.

– Да, – отвечала она и добавляла что-то нерасслышимое, её слова шелестели, словно листья под ветерком.

Я обнимал свою дорогую женщину, взрастившую меня и проведшую в постах и молитве более шестидесяти лет. Печаль последних дней входила во грудь мою; и не было мне иного утешения, кроме надежды на Господа и Пресвятую Матерь Его.

– Мама, ты что-то хочешь сообщить нам?

– Всех прощаю… – сказала она. – Всех! И меня простите... Все простите... В морг не отдавайте и не разрезайте. Ради Бога… Прошу вас…

– Мама, мы тебя не подведём. Не расстраивайся. Крепко надейся на нас, милая моя!

– ...Мама, тридцатого октября у Андрюши, твоего любимого внука, день рожденья: тридцать три года. Ты уж, пожалуйста, в этот день не помирай. Не огорчай его так глубоко.

– Хорошо, не умру.

Тридцать первого числа пришёл священник и причастил мать уже без исповеди. «Ныне отпущаеши раба Твоего…» – пел батюшка, но мне верилось: ещё немного поживёт она.

– Закапывайте меня уже… – сказала мать часа в три пополудни.

– Что ты, мама! Разве живую-то закапывают?..

– Ну ладно, ещё чуть-чуточку... – молвила она, будто сведала свой смертный час.

В этот день Андрей остался с нею. Полулёжа сидел с бабкой обнявшись, рука в руке. Вдруг мать хрипнула негромко и – стихла. Душа покинула её. Была половина восьмого вечера.

Приехал врач, констатировал смерть.

Я сразу возвратился с работы. Мы с Андреем обмыли мать, надели на неё смертную сряду: платье богородичного цвета и голубенький платочек, в таком она молилась Господу. Тут же похоронная служба доставила гроб. Мы положили новопреставленную рабу Божию Лидию в него, на лице её явственно печатлелась улыбка.

Мы возжгли свечи и молились об упокоении матери во Царствии Небесном. И ждали полицию.

***

В полночь пришёл майор Бросимов, изругал нас:

– Кто разрешил класть в гроб?! Может, вы её убили?! Может, у вас был мотив?!

– Не было, – оправдывался я, – у меня мотива. Мне от матери ничего не надобилось. Она жила в моей квартире. А теперь скончалась и некому селиться в её комнате.

Он не слушал. Влезал лапищами под платок покойнице, смотрел шею, ощупывал ноги.

При этом повторял:

– Если пойдёте жаловаться на меня, то лучше сразу в Государственную Думу.

Казалось, сердце разорвёт мне грудную клетку.

А Бросимов продолжал блюсти законодательство:

– Мы увезём её в морг. Да не волнуйтесь: разрезать не будут, она же старая. А то не получите заветную бумажку.

– Какую?

– Свидетельство о смерти.

Прибыли с блескучими глазами два санитара. Вытащили мать из гроба, поместили в пакет, сломали её и унесли.

Гроб – последнее пристанище матери моей – опустел. Он стоял пред иконами и был всем нам скорбным укором.

Поутру Андрей отправился в морг. Стал просить не разрезать его бабку. Но патологоанатом сказал: «Не можем. У нас письменное служебное указание от майора Бросимова: вскрывать обязательно».

Такой вот служивый: обещал одно, а написал противоположное.

Весь день оформляли документы. К вечеру мы прибыли за матерью в морг. Санитар Александр участливо объяснял, что она оказалась чистенькая, что он всё сделал бережно. Я подошёл ко гробу. Улыбка сошла с материнского лица, на нём появилась обида: «Зачем?»

***

– Отец Алексий, – обратился я к настоятелю Покровской церкви села Хомутова в Щёлкове, – моя мать полвека прислуживала в вашем храме, из них тридцать лет пекла просфоры. Нельзя ли упокоить её на церковном кладбище? Коли можно, то благословите.

– Благословляю, – ответил священник. – Только спросите разрешения ещё и у благочинного.

– Отец Андрей, благословите положить мать, новопреставленную рабу Божию Лидию, близ Покровского храма.

– Благословляю…

И вот мы с отцом Алексием выбираем место: где укажет, там мать и будет. А батюшка вдруг подходит к могилкам монахини Марии и монахини Варфоломеи и говорит:

– А что ежели меж двух монахинь? Ведь с Варфоломеей, насколько я знаю, Лидия была в подругах.

Вмиг вспомнились мне пятилетней давности похороны матушки Варфоломеи (в миру Валентины Ивановны Филатовой). Мы с матерью молились о её упокоении. Скорбный священник Александр Рождествин служил панихиду. И, не знаю почему, я бодро сказал:

– А что, мама моя, придёт твой срок, положу тебя рядом с матушкой Варфоломеей.

– Какой же ты у меня дурачок! – воскликнула мать. – Да кто же разрешит мне здесь быть? Об этом даже мечтать грех!

И вот управил же Господь: внушил отцу Алексию мысль приискать местечко.

***

Ночь гроб с телом матери моей стоял в притворе Покровской церкви. А ранним утром Андрей с помощниками перенёс его в храм, дабы новопреставленная могла помолиться со всеми родными и близкими последнюю свою Божественную литургию.

Народу, хоть были будни – второе ноября, – стеклось не полсотни ли человек.

Сердечно, проникновенно молился протоиерей Алексий Никонов. Прибыли певчие из Троицкого собора, среди которых священник Димитрий и матушка Анна Медведевы.

По ходу службы было отчётливо видно, что обида покидает новопреставленную и на лицо её возвращается улыбка спокойствия и умиротворения.

Помнится, матушка Варфоломея говорила мне:

– Володя, если мы читаем Псалтирь над покойником, он обязательно улыбнётся нам.

– Да полно, матушка, сказки сказывать!..

– А ты приходи – увидишь.

И вот я увидел. Что ж, моей веры в Господа и без того хватало, но обрести хоть малое чувство покоя в минуты безысходные – радость, пусть и кручинная.

Я и трое сыновей – внуков новопреставленной – подняли на полотенцах гроб с телом дорогой матери и бабки и понесли к могиле.

Хор вёл панихидные песнопения. Батюшка – молился о душе рабы Божией Лидии.

***

Когда будете в храме Покрова Пресвятой Богородицы села Хомутова, загляните на тихое кладбище при нём. Там покоится моя мать: раба Божия Лидия. Девятого декабря, в воскресенье, исполнится ей сорок дней.

Она прожила мирную жизнь, молилась за всех моих друзей и врагов, просила Господа вразумить нас.

Она одна из тех, кто в богоборческие года глухие сохранял в России веру православную. Такие, как она, донесли её до нового времени и передали нам по завету отцов.

***

Мать кончалась, а я думал: «Ну что ж, это естественно: умрёт, погорюем, схороним – и продолжим жить». Но всё получилось не так. Мать ушла ко Господу, а в груди моей словно бы образовалась сквозная дыра – и холод пронизает меня.

Я ежедневно стою Божественную литургию. Сегодня, в день совершения памяти Архистратига Архангела Михаила и бесплотных Сил Небесных, – двадцать первую.

Нет на белом свете моих молитвенниц: матушки Варфоломеи («Ступай, Володя, и знай, что никакая сила не одолеет тебя», – однажды сказала она не прощанье) и незабвенной матери моей, рабы Божией Лидии. Мне сразу стало труднее: защитной молитвы лишился. Значит, теперь помолюсь за себя сам, да и за други своя – тоже.

«Лидка, Лидка, старая ты калитка…» – вздыхала мать незадолго до смерти. О чём думала – знаю: о трудной, наполненной страданиями жизни своей, о бесконечных годах работы, о холоде и голоде юности, но прежде всего – о Боге.

Она ушла. Домой. Как-то ей там? А в её земном доме – сиротливо. Вот сложенная ею кофточка, вот её церковный платок. Всё не тронуто. Будто вернётся она, наденет это – и всё пойдёт по-прежнему.

Да, жизнь продолжится. Но без матери. Её младший внук шестилетний Ростик приходит в комнату покойницы и говорит: «Как здесь хорошо!»

Негасимая лампада теплится пред её иконами: Спасителя, Иверской Божией Матери и преподобного Серафима, Саровского чудотворца.

Я вершу свою слабую молитву и надеюсь на помощь православных читателей. Помяните скорбную труженицу и постницу-просфорницу новопреставленную рабу Божию Лидию. И да помилует и спасёт вас Человеколюбец Господь.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
21 ноября 2018.
День Архангела Михаила.