Надежда окрыляет душу

« Назад

Надежда окрыляет душу 10.08.2018 17:49

Литературный портрет Алексея ВАЛОВА, писанный в канун его 60-летия, которое располагает к оглядке назад.

Как только Валов взвалил на себя живший вяло и тягуче Щёлковский район, полный вражды, праховой суеты, часто обретающей вид неприкрытой абсурдности, – сразу затикало время большого пересчёта. Алексей Васильевич сначала пересчитал местные контры: кто, с кем и во имя чего держит рознь. Повыяснял, есть ли способы замиренья… Встречался с противостоящими: вместе и поврозь. Объяснял, убеждал.

В этот установочный срок, когда утечка дней грозила Валову неуспехом, когда отовсюду слышались обывательские перевздохи, когда казалось, было невозможно отмыслить всю ужасную подноготную жизни Щёлковья, когда перевёрстка могла затянуться до пребудущих неясных времён, – в нём, в Валове, ощутилась страсть авторства: видно было, что ему, новому делателю, зажатому в границы, означенные словосочетанием «руководитель администрации», тесно сосуществовать в связке с главой района, непродуктивная сущность должности которой свелась к фасадному представительству (протрубить с трибуны праздничную речь, вручить грамотки­цветочки…).

DSC_1821Валову вышло продираться сквозь иждивенчество новых дружб, навалившихся на него, через посредственностей, которые опасней, чем бездарность, искать и находить свежие силы – и он в этом чащобном преодолении вышел-таки на прямоезжую дорогу.

Налипшее, лишнее отшелушилось – правда, не всё: например, один из старых лисов, несменяемо живучий при всех администрациях, выступил в районке с словами, что вот-де до Валова цветов в Щёлкове было мало, а теперь стало в тыщу раз больше. А цветами­то начала украшать город его недавняя глава Татьяна Ершова, премного порадовавшая нас, щелковчан, клумбовым разнообразием. Но поднаторевший льстец не постыдился дешёвого вранья. И ещё поднабралось в моём писательском блокноте примеров подобных попыток представить Валова мельче, неинтереснее.

Но сегодня, перед юбилеем, не заметить который было бы ошибкой, скажу о другом.

***

Разумеется, все, кому дано видеть, видят валовскую не­утомимость: он с безлюдного ранья на службе, а домой убывает в глубоком вечеру. И по субботам работает. Часто – и по воскресеньям тоже. Его усилия по облагораживанию города видны: в Щёлкове стало чище, на многих улицах метут-пылесосят по-столичному.

На Валова обрушились проблемы с очистными сооружениями, измучившими народ фекальными запахами; ему пришлось разруливать ситуацию с строптивыми управляющими компаниями, пытавшимися ввергнуть Щёлково в мусорный хаос; множество огорчений принесли строительные организации (одна только астапенковская, что в Литвинове, каких нервов требует!) и т. п. и т. д.

***

Я по приходе Валова в наш район отнёсся к нему насторожённо. Да и как по-другому? Он – назначенный областью пришлец и не знающий щёлковской земли, терзаемой противоречиями и населённой во множестве некоренным людом, – к тому же привёл за собой свою так называемую команду: администрация сплошь стала состоять из незнакомых лиц. Кто они и откуда, какие заслуги у них, способности – ничего не было известно.

Будучи редактором газеты «Щелковчанка», я, получивший от её владельца Барченкова распоряжение оказывать Валову всяческую поддержку, не мог справиться с собой и с каждым днём становился угрюмее.

Тут как раз началась кампания по отставке главы Монина генерала-профессора Найдёнова, моего друга. Иван Николаевич взял на сердце лишних эмоций и загремел в госпиталь. Прооперированный, он лежал на больничной койке в глубоко ослабленном состоянии.

А Валов в это время собрался в Монино на прямой разговор с активом. Найдёнов позвонил мне, просил приехать, послушать, что и кого станут обсуждать.

– Иван Николаич, – объяснял я Найдёнову, – мне опубликовать репортаж с этой встречи не дадут.

– Ну и пусть! – отвечал он. – Вы побудьте. При вас многие воздержатся от скоропалительных речей.

И я приехал. Сурово и горько глядел на Валова, изумлялся предательству найдёновских соработников. Но сло́ва не молвил. И без меня было кому говорить. Ветераны единодушно взяли сторону Найдёнова.

Валов засобирался восвояси. И едва только он вышел из зала, как его помощник с стёртым лицом – Смирнов, – побагровев, бросил мне:

– Ну ты козёл! А ещё Звезду надел*)!

– Стоп, Смирнов! – говорю. – За козла ответишь, а за Звезду вдвойне: не ты вручал, не тебе и марать! – и, чувствуя, что не справляюсь с обидой, добавляю: – Прикажу братьям казакам перепоясать тебя нагайкой пониже спины три раза, чтобы не губобренчал своих ядовитостей.

Он, услышав это, поблед­нел и ретировался.

Еду я из Монина в своё Щёлково и от обиды страдаю. Вдруг звонок: Валов звонит. Никогда не звонил, а тут – на тебе:

– Владимир Николаич, мне огорчительно видеть, что мы с вами, два умных человека, находимся во враждовании.

– Так это вы враждуете со мною! – воскликнул я и уточнил: – Вот сейчас ваш помощник оскорбил меня.

– Кто?! – громыхнул Валов.

– Да Смирнов, просто шпана какая-то!

– Он у меня больше не работает, – прохрипел Валов.

И вправду видеть этого блёклого Смирнова более не случилось мне.

***

Назначил Валов своим заместителем по работе со СМИ некоего самонадеянного молодчика Ш. А я к тому сроку время от времени уже заходил к Алексею Васильевичу по его нечастым приглашениям. Вот в очередной раз явился и говорю:

– Двоерылко этот ваш Ш. Как хоть вы умудрились его назначить на кураторство СМИ?! Откуда выискали? Ведь он никчёмный.

– На вас, Владимир Николаич, не угодишь, – забаритонил Валов. – Этот вам плох и тот нехорош.

– Да нет же, – возразил я. – Дело не во мне. Просто Ш. не знает, не понимает, где он находится, к какому месту приставлен. Но при этом полон начальственной спеси.

– Что ему надо сделать, чтобы вас смягчить? – спросил Валов.

– Совсем малое: хотя бы пригласить для знакомства.

– А чтобы совсем расположить вас? – улыбнулся Алексей Васильевич.

– О! Для этого он должен оторвать свой мозолистый афедрон от чиновьего кресла и притопать в редакцию. Осторожно постучать, приоткрыть дверь и, не просовывая носа, робко доложиться: «Я такой то Ш., волей случая поставленный курировать СМИ. Не могли бы вы, маэстро, отнестись ко мне снисходительно? Хотя бы на первых порах?»

Валов расхохотался:

– Я скажу ему, как следует себя повести с вами. Правда, не обещаю, что выполнит.

И я подобрел:

– Впрочем, может, ошибаюсь в оценках этого Ш. Сейчас прямо от вас, Алексей Васильич, зайду к нему проверить точность моих педагогических оценок.

И сразу же – в кабинет к Ш. Там в приёмной девушка-секретарша.

– Так и так, – говорю, – доложите: пришёл Вельможин.

– Руководителя батьковича сейчас нет, – отвечает.

– Тогда передайте, что я приходил.

– Да он через две-три минуты вернётся. Подождите его.

Действительно, через короткое время Ш. входит, не здоровается и заныривает в свой кабинетишко.

– Ступай доложи, – прошу секретаршу.

Она улыбчато исчезает, а возвращается с опущенным в ёлку лицом:

– Сказал, не примет.

Да, точно я этого Ш., выходца из деревни Сопляки, диагностировал. Не ошибся.

Спустя короткую пору сообщили, что Ш. попался на махинаторском деле и уволен.

Валову приходилось по-хозяйски выметать сор из своего окружения.

***

Если звоню Алексею Васильевичу, он обычно отвечает сразу. Либо обязательно перезванивает. Это импонирует в нём.

Однажды что-то сильно разволновало меня (нынче уже не помню что). Звоню.

– Алексей Васильич, надо предпринять усилия…

А Валов вдруг стал отвечать так, будто газетную строчегонную статейку читает.

Я:

– Да подождите вы с общими-то фразами!

А он – своё: продолжает, словно радио говорит.

Я слушал-слушал да и выпалил в сердцах:

– Как надоела трескотня! Надеюсь более не свидетельствовать вашего приёма обессиливания собеседника! – и положил трубку.

Того диалога Валов не поминал мне.

***

При всяком удобном случае я обращался к нему за помощью в издании книг щёлковских писателей. Алексей Васильевич ни разу не отказал: сделал свой личный взнос в большинство изданного мною под эгидой Клуба литераторов имени Андрея Хуторянина. А однажды и вовсе прочёл на большом собранье стихотворение нашего главного поэта о Щёлкове.

***

В одно из ознобных мгновений Валов бросил по моему адресу тревожащие слова:

– Вот вы, Владимир Николаич, умрёте – и вас никто не придёт проводить: слишком многих вы обидели в своих газетных выступлениях.

Я, услышав это, совершенно растерялся, но, собрав ум, всё же ответил:

– Во-первых, не так уж и многих, и только за дело. А во-вторых, как так никто? А жена? А дети? Их пятеро у меня. А снохи? А внуки? А родня – какая-никакая, но всё же имеется. А ученики? Человек пять притекут. Да и много ли провожатых надо мне? Хватит одного молитвенника. В крайнем случае, коли живые не явятся, – мёртвые встретят: я за них немало постоял, ни на кого из власть имущих не оглядывался. Моя память – в завтра из вчера. Всё, что успею, пропишу, а не успею – останется пунктир пустот. Молчание обладает пророческим признаком.

А года через два после этого Валов выдал:

– Да вы талантливо пишете!

Признал.

Но доскажу ему: клюющие не уменьшаются. Они, получив по сусалам, вздрагивают, замолкают, а затем, собравши злобы, приободряются и опять клюют. Булгачат что ни попадя. Я же с переменными приливами надежды и полного неверия в возможность устранения помех, укусов, прицепок продолжаю свои две службы: пограничную и внутреннюю. Регулярно получаю очередную дозу удручающего, и

Становятся мои длиннее вечера,

печальней стали все мои печали.

***

Валов через секретаршу пригласил меня в очередной раз и в своей естественности резкой бухнул:

– Вы используете в печатных материалах слова тюремной лексики!

– Нет! – выкрикнул я. – Неправда!

– Как неправда? А слово «мутень» – оно разве не тюремное?

– Обычное. С экспрессией.

– Но у Даля его нет.

– Есть! – ответил я, ещё не зная, так ли оно.

– Давайте поспорим, что нет, – предложил Валов.

– На что?

– На тридцать тысяч.

– Давайте, – соглашаюсь и, сжав кисть Валова, веду его в приёмную.

Там его зам Радионов (всякий раз хочу эту фамилию написать в соответствии с языковой нормой, а вот поди ж ты: он – Радионов). Прошу:

– Радионов, разбейте-ка нас на тридцать тысяч.

– Могу и на все сто! – одушевляется тот.

– Хватит на тридцать, – бурчит Валов.

На том расстались.

В беспокойстве открыл я словарь Даля и – нашёл слово «мутень»: тот, кто мутит, – тот и мутень. Передал через канцелярию словарный том и прибавил, что при случае зайду за тридцатью тысячами рублей.

Валов позвонил:

– Вы опоздали получить!

– О, – ответил ему, – это, дорогой Алексей Васильич, моё личное дело, когда явиться за моими деньгами, а ваше – немедля отсчитать и выдать, поблагодарив за отсрочку.

Он так и поступил: отсчитал и отдал.

***

– Алексей Васильич, наш язык в бедственном положении. Англомания завладела нашей землёй и уже разрослась, словно борщевик. В вашей администрации ни единого языкового человека. Что ни объявление, то с ошибками. Даже таблички под портретами бывших глав района – и те все с ошибкою. Помогите с помещением для Центра русского языка Владимира Вельможина.

– Имени Вельможина? – переспросил он.

– Да нет же. Центр – чей? Вельможина. Я ведь жив ещё покамест.

– Хорошо. Подумаю.

И забыл в текучке дел и ворохе просьб.

***

В последнюю встречу сыронизировал:

– Вот я уйду, предлагаю вам под Центр русского языка свой кабинет.

А встреча эта вышла из-за публикации «Впрямь» об обманутых дольщиках.

– Ну вы меня прохерачили! Что я косноязычный… – зароптал он.

– Газета в репортаже отражает лишь миг. И вам ли, человеку немелкому, прискрипываться к мгновению? Ну было и было. Прошло. Надо же магистраль видеть. И «Впрямь» видит её, зеркально отражает. Если взять в целом, то ваша работа прописана нами в соответствии с правдой. Будущему исследователю, который станет изучать валовский период Щёлковского района, негде будет взять объективной информации, кроме как во «Впрямь».

***

Валов – везде: вчера в Загорянке, нынче в Монине, завтра во Фрянове. Встречается с сотнями людей. Записывает просьбы. Обещает выполнить. Нередко выполняет. Ездит к ветеранам, выслушивает случайных прохожих. Да будет понят нами его долгий труд, начатый им в немом знанье щёлковской жизни, отмеченной свирепостью враждований, – той жизни, которую только предстоит нам ещё додумать, довспомнить и… забыть.

Ещё много вокруг Валова насквозь неискренних людей, ещё жизнь его, как песком, засыпана мелочами, ещё подчас овладевают им недоумение и подавленность. Но всё это минучее.

В последнюю нашу беседу Алексей Васильевич процитировал:

«Надежда окрыляет душу, но уныние отнимает все силы души».

И уточнил: «Это Илий сказал, духовник патриарха».

Валов говорил о своём уходе с поста главы района. Назвал в качестве преемника пресмешную фигуру мурецкого мажора, у которого на базе ума и сердца фиг с гаком. Наверное, пошутил. Спросил, где газетные перлы про предстоящие выборы губернатора. Я ответил, что не знаю, что́ говорить, что мне надобны интервьюшные полчаса с потенциальным губернатором – тогда я мог бы… «Он и со мной-то лишь раз встречался! – поник Валов. – А то всё по телефону».

***

Разумеется, полный масштаб Валова – с его прибавлениями и вычитаниями – мною не показан. Задача была иная: изобразить живого человека в единстве противоречий и ясной направленности к делу.

Алексей Васильевич труден, как, впрочем, трудны все настоящие военные.

Он взрывной: однажды при мне, сбрасывая психическую нагрузку, вмазал кулаком в пластиковую обивку дверного проёма.

Он один из главных политических авторов нынешнего Щёлковья.

Тех потерь, которые понёс район при Валове (имею в виду отломившиеся Анискинское поселение и Свердловку), избежать местными силами было нельзя – пришлось смиряться.

Валов по каким-то соображениям не включился в мои оценки вопиющего варварства, совершённого безбожниками на воинском кладбище Чкаловского аэродрома. Вообще говоря, ко многим моим словам не прислушался. Но я-то знаю: дело писателя – ставить вопросы. А кто и когда ответит на них – Бог весть. В истории (в том числе и в районной) часты случаи, когда вопросы содержательнее и важнее ответов.

***

С приходом Валова Щёлковье, кажется, перестало каменеть сердцем. А далее должен вступить в силу закон сочувствия: тот самый, когда народ видит, понимает, что́ за личность ведёт район. Сейчас – период славы Валова, как говорится, со всеми её накладными расходами.

***

Пятнадцатого августа Алексею Васильевичу будет шестьдесят лет. Он – устающий, выматывающийся, недосыпающий – всегда в бодром чувствовании времени и окружающих. В непрерывной дисгармонии человеческого бытия он ищет выверенные аккорды. А говоря по-писательски, всё будто сочиняет набело: и свою жизнь, и наши, с нею перемешивающиеся.

***

А годики? Как говорил Твардовский, пора привыкать и соразмеряться с ними. Но я-то буду постарше Валова, а соразмеряться не умею. Так ему ли, человеку с тысячью подключений к миру, следовать этому совету?

Я же незадолго до закрытия сегодняшнего лета на учёт остаюсь с своей провинциальной тоской о правде. Когда придёт время вплакаться в осень, когда обрушится на меня нездоровье, которое пока в резерве, когда начнётся следующая страница и снова откроется трудный путь, – я всё так же на вопрос «Чего тебе ещё от жизни надо?» отвечу: «Достоинства. Признанья. Правоты».

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
7 – 8 августа 2018.

_________________________________

*) Владимир Николаевич Вельможин Объединением высших офицеров России удостоен высокой общественной награды: Золотой Звезды Героя национального возрождения России. Прим. ред.