На возрастание в человечности

« Назад

На возрастание в человечности 03.05.2019 17:39

Поэзия Вероники Тушновой (14(27).03.1911 – 07.07.1965) – для тонких душевных струн. В ней что ни прочти, – получишь удивление.
 
А знаешь ты,
что такое счастье? –
спросила поэтесса.
Я могу ответить: счастье – это её наполненные жизнью стихи. Они – на восхищение: глубиной понимания мира, женской верностью, преданностью даже, самоотверженной любовью, подробностями жизни, проникновениями в глубины психики и отражениями высокого гражданства.
Она знала тайну двоих: мужчины и женщины. И не заступая в мужское, заповедное пространство, делала его чище, гармоничнее. От стихотворений Тушновой быстро умнеешь как мужчина, становишься точнее, деликатнее, бережнее не только по отношению к своей женщине, но и ко всем женщинам вообще.
Но, конечно же, над женской, великолепно огранённой темой в творчестве Вероники Михайловны гораздо мощнее представлена тема общечеловеческая. И тут уже, погрузившись в поэтические глубины Тушновой, обретаешь такое щемящее человеколюбие, драгоценность которого страшишься потерять – настолько начинаешь дорожить им.
Главный поиск, которым озабочена поэтесса, – поиск счастья. Она ищет и находит его и в больших событиях страны, и в каждодневье. Начитаешься её стихов – и ощутишь свежий вкус радостей жизни, расстаться с которой невмочь.
Вероника Тушнова – наш всеобщий читательский маяк. Будто бы лично мне во спасение от бед она сочинила вот это:
Море моё пустынно,
на́ море тишь да гладь…
Может быть, это стыдно,
так безнадёжно ждать?
 
Напрасный огонь лучится,
виден издалека…
Я не могу отлучиться
с забытого маяка.
 
Я не могу отлучиться
ни на единый час:
вдруг что-нибудь случится
с тобой…
А огонь погас!
 
И она не отлучается: поэтический свет её маяка не даёт заблудиться в безбрежье графоманской писанины, выдаваемой за стихи.
Однажды Вероника Михайловна написала:
 
Снова поднимаюсь на рассвете,
пью с друзьями, к случаю, вино;
и никто не знает,
что на свете
нет меня уже давным-давно.
 
Да, её нет, но она – есть. Вся – до чёрточки, до радостного всплеска или огорчительного терзания – в своих стихах, оставленных нам на возрастание в человечности.
Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
30 апреля 2019.
 
Вероника ТУШНОВА
Ещё чуть­-чуть – и всё пойму
            ***
Сто часов счастья…
Разве этого мало?
Я его, как песок золотой,
намывала,
собирала любовно, неутомимо,
по крупице, по капле,
по искре, по блёстке,
создавала его из тумана и дыма,
принимала в подарок
от каждой звезды и берёзки…
Сколько дней проводила
за счастьем в погоне
на продрогшем перроне,
в гремящем вагоне,
в час отлёта его настигала
на аэродроме,
обнимала его, согревала
в нетопленом доме.
Ворожила над ним, колдовала…
Случалось, бывало,
что из горького горя
я счастье своё добывала.
Это зря говорится,
что надо счастливой родиться.
Нужно только, чтоб сердце
не стыдилось над счастьем трудиться,
чтобы не было сердце
лениво, спесиво,
чтоб за малую малость
оно говорило «спасибо».
 
Сто часов счастья,
чистейшего, без обмана.
Сто часов счастья!
Разве этого мало?
 
                    ***
Мало в жизни я повидала,
и цветов мне дарили мало,
и ещё мне жаль, что ни разу140105-aleni
я на свадьбе не пировала.
Очень нравились мне наряды,
а ходила в платьишке драном,
очень в жизни хотелось правды,
а она пополам с обманом.
То обиды, то неудачи,
то душевная непогода,
да разлуки ещё в придачу,
да четыре военных года...
Столько горя, потерь и боли!
Вот бы заново мне родиться,
вот бы взять и своей судьбою
по-другому распорядиться.
Жизнь, направленная искусно,
потечёт по иному руслу,
заблестят маяки другие,
полетят облака другие,
в бездну канут,
во мраке сгинут
берега мои дорогие…
Берега, острова, излуки,
наши праздники и разлуки,
и любимое твоё сердце,
и надёжные твои руки,
и суровые твои брови,
всё, что было у нас с тобою,
всё, что будет у нас с тобою…
Я молчу… Я от счастья плачу…
Ничего не хочу иначе!
 
 
              Черёмуха
 
Дурманящей, росистой чащею
черёмуха –
дыши, гляди,
ласкай, ломай…
И боль щемящая, –
как мало вёсен впереди!
А стоит ли уж так печалиться,
прощаясь с миром дорогим?
Ничто на свете не кончается –
лишь поручается другим.
Другим любовь моя завещана,
в других печаль моя горька…
Сто тысяч раз
другая женщина
всё пронесёт через века.
Ничто не пропадёт, не минется.
 
Всё праздничнее, всё милей
цветёт черемуха –
любимица
покойной матери моей.
 
                      ***
Небо жёлтой зарёй окрашено,
недалёко до темноты…
Как тревожно, милый,
как страшно,
как боюсь твоей немоты!
Ты ведь где-то живёшь и дышишь,
улыбаешься, ешь и пьёшь…
Неужели совсем не слышишь?
Не окликнешь? Не позовёшь?
Я покорной и верной буду,
не заплачу, не укорю.
И за праздники,
и за будни,
и за всё я благодарю.
А всего-то и есть:
крылечко,
да сквозной дымок над трубой,
да серебряное колечко,
пообещанное тобой.
Да на дне коробка́ картонного
два засохших с весны стебля,
да ещё вот – сердце,
которое
мёртвым было бы
без тебя.
 
                     ***
Бывают вёсны разными:
стремительными, ясными,
ненастными и грустными,
с облаками грузными…
А я была бы рада
всякой,
любой,
только бы, только бы, только бы
с тобой.
Только б ветки влажные,
талая земля,
только хоть однажды бы:
«Хорошая моя!»
Только хоть однажды бы
щекой к щеке
да гудки протяжные
вдалеке…
 
                      ***
Ты не горюй обо мне, не тужи, –
тебе, а не мне доживать во лжи,
мне-то никто не прикажет «молчи!»,
улыбайся, когда хоть криком кричи.
Не надо мне до скончанья лет
думать – да, говорить – нет.
Я-то живу, ничего не тая,
как на ладони вся боль моя,
как на ладони вся жизнь моя,
какая ни есть, вот она – я!
Мне тяжело…
Тебе тяжелей…
Ты не меня – ты себя
жалей.
 
                 ***
Вот говорят: Россия…
Реченьки да берёзки…
А я твои руки вижу,
узловатые руки,
жёсткие.
Руки, от стирки сморщенные,
слезами горькими смоченные,
качавшие, пеленавшие,
на победу благословлявшие.
Вижу пальцы твои сведённые, –
все заботы твои счастливые,
все труды твои обыдённые,
все потери неисчислимые…
Отдохнуть бы,
да нет привычки
на коленях лежать им праздно…
Я куплю тебе рукавички,
хочешь – синие, хочешь – красные?
Не говори «не надо», —
мол, на что красота старухе?
Я на сердце согреть бы рада
натружённые твои руки.
Как спасенье своё держу их,
волнения не осиля.
Добрые твои руки,
прекрасные твои руки,
матерь моя, Россия!
 
 
         Утро
 
Вся ночь без сна…
А после, в роще,
берёзовая тишина,
и всё приемлемее, проще,
и жизнь как будто решена.
Боль приглушённей, горе выше,
внимательней душа моя…
Я в первый раз воочью вижу:
не солнце движется –
земля.
Налево клонятся берёзы,
налево падают кусты,
и сердце холодеет грозно
на кромке синей пустоты.
Всё так ничтожно: ссоры, споры,
все беды и обиды все.
Ещё пустынно, знобко, сонно,
трава купается в росе.
Шмелиной музыке внимаю,
вникаю в птичью кутерьму…
Я прозреваю, понимаю,
ещё чуть-чуть – и всё пойму.
 
             ***
Не знаю – права ли,
не знаю – честна ли,
не помню начала,
не вижу конца…
Я рада,
что не было встреч под часами,
что не целовались с тобой
у крыльца.
Я рада, что было так немо и прямо,
так просто и трудно,
так нежно и зло,
что осенью пахло
тревожно и пряно,
что дымное небо на склоны ползло.
Что сплетница-сойка
до хрипу кричала,
на всё побережье про нас раззвоня.
Что я ничего тебе
не обещала
и ты ничего не просил
у меня.
И это нисколько меня не печалит, —
прекрасен той первой поры неуют…
Подарков не просят
и не обещают,
подарки приносят
и отдают.
 
                  ***
Одна сижу на пригорке
посреди весенних трясин.
…Я люблю глаза твои горькие,
как кора молодых осин,
улыбку твою родную,
губы, высохшие на ветру…
Потому, – куда ни иду я,
и тебя с собою беру.
Всё я тебе рассказываю,
обо всём с тобой говорю,
первый ландыш тебе показываю,
шишку розовую дарю.
Для тебя на болотной ржави
ловлю отраженья звёзд…
Ты всё думаешь – я чужая,
от тебя за десятки вёрст?
Ты всё думаешь – нет мне дела
до озябшей твоей души?
Потемнело, похолодело,
зашуршали в траве ежи…
Вот уже и тропы заросшей
не увидеть в ночи слепой…
Обними меня, мой хороший,
бесприютные мы с тобой.
 
                ***
Дождик сеет, сеет, сеет,
с полуно́чи моросит,
словно занавес кисейный
за окошками висит.
А в лесу кричат кукушки,
обещают долгий век…
Мне не грустно
и не скучно,
я счастливый человек.
Из раскрытой настежь двери
пахнет глиной и травой.
А кукушкам я не верю,
врать кукушкам
не впервой!
Да и что считать без толку,
лишним годом дорожить?
Ну недолго,
так недолго,
только б счастливо прожить.
Так прожить,
чтоб всё, что снится, —
всё сбывалось наяву,
так прожить,
чтоб петь как птица,
так прожить,
как я живу!
 
            ***
Это было где-то
далеко вначале:
как скворцы кричали!
Как скворцы кричали!
Как кружило голову
апрельское тепло,
как по лесу голому
блестело, текло…
Но апрель доверчивый
метелью замело.
Снова стало к вечеру
белым-бело.
Одни следы чернели
от ботиков моих,
скворцы закоченели
в домишках продувных…
Теперь они летают,
теплом дыша.
А вот душа не тает.
Не тает душа.
 
             ***
Почему говорится:
«Его не стало»,
если мы ощущаем его
непрестанно,
если любим его,
вспоминаем,
если —
это мир, это мы
для него
исчезли.
Неужели исчезнут
и эти ели
и этот снег
навсегда растает?
Люди любимые,
неужели
вас
у меня не станет?
 
 
          Маяк
 
Море моё пустынно,
на́ море тишь да гладь…
Может быть, это стыдно,
так безнадёжно ждать?
 
Напрасный огонь лучится,
виден издалека…
Я не могу отлучиться
с забытого маяка.
 
Я не могу отлучиться
ни на единый час:
вдруг что-нибудь случится
с тобой…
А огонь погас!