Моей любовью долго звался

« Назад

Моей любовью долго звался 02.05.2018 14:26

Тридцать годов учительской службы – и только, лишь только три выпуска: семь израсходовано на первый, десять – на второй и ещё семь – на третий. Мне помнится, как организаторка в первой мытищинской гимназии на каком-­то торжестве выкрикивала: учитель такой-­то – восемь выпусков, учитель такой­-то – двенадцать выпусков, учитель Вельможин – один выпуск. Почему­-то сделалось неловко, словно бы в чём виноват. А какая вина? Из девяти лет службы в гимназии семь потрачено на этот самый «один выпуск».

***

И прошло два десятка лет.

Я мало думаю о своих учениках. Точнее сказать, совсем не думаю о них. Всё, что было во мне лучшего, я отдал им в годы их ученья. Большего дать не мог. Расходовался без остатка. Забывал всё: друзей, личную жизнь… Более, чем свою работу, не любил ничего.

Уже шестнадцать лет не стою у доски. У меня другое, не менее живое и творческое дело: газета. Предаваться воспоминаниям некогда. Правда, три раза в год: первого сентября, в День учителя и во время выпускных балов – накрывает чувство тоски, но быстро отпускает. Жизнь торопит, газета не ждёт, поэтому рефлексировать ни к чему.

Но всё же если быть откровенным, причина моего «беспамятства» не в занятости, не в нехватке времени: его в сутках безразмерно много и всегда можно найти – дело в ином. В том, что я не впускаю в себя тоску по ученикам. Она ползуче втекает в меня – я гоню её нещадно. Потому что знаю: они не думают обо мне, у них своя жизнь, им не до меня. Если же впущу в себя кручину по моим ребятишкам, то без их отклика сойду на нет, просто умру – но этакий финал страшит меня. То, что многие мои старые коллеги по школьному ремеслу живут всеми позабытые, не успокаивает. Если бы мог, я это изменил бы.

…Но вдруг ученики пришли.IMG_1966

Андрей и Алина. Мальчик и девочка. Хотя, конечно, им уже по тридцати семи лет. Оба детные. Взрослые, в общем, ребята. Да мне­то что: всё по­прежнему мои школяры, взращённые мною с помощью русских писателей.

***

Алина почему-­то подписывала свои работы по-­особому: М. Алина. Я так и стал её прозывать: Малина. Она была быстроумная очароваха. Её реплики на уроках-­диспутах по литературе обезоруживали. Скажет – как бирку повесит. На районном конкурсе чтецов Малина, будучи девятиклассницей, заняла первое место. Её не по годам глубокие интонации, природное умение содержательно молчать и девическое неотразимское обаяние сыграли свою роль: жюри рухнуло. Однажды я гостил у неё дома. Видел Алинину комнату, украшенную её картинами, написанными в импрессионистской манере. Всё глядел на них, пытался дознаться глубин души этой чудо-­девочки.

На выпуске она получила золотую медаль.

А в нынешний визит в редакцию написала мне приглашение на специально заказанной именной открытке.

«Вы на выпускном благословили нас на самостоятельную взрослую жизнь. Сквозь годы воспоминания о школьных днях и Вашем наставничестве согревают душу и лучиком света озаряют наши трудовые и житейские будни. Вы взрастили нас на классике, научив главному: отличать подлинник от подделки – в чувствах, делах, словах. Научили умению сопереживать, уважению, взаимопомощи, любви, заботе, справедливости на примерах литературных героев. Вдохновили личным жизненным опытом: смелостью идти своим Путём…»

Долог срок результатов нашей учительской работы. Но, как видите, можно дождаться. Одно из главных – умение быть благодарным. После ума следует ставить его на второе место.

***

Андрей был проблемным мальчиком. Рассеянный, невнимательный, с слабой памятью. Но – добрый и отзывчивый. Его отец – учёный­изобретатель – постоянно был в курсе сыновьих трудностей. Таких ребят, как Андрюша, было в моей педагогической работе немало. Я обходился с ними строго: заставлял всё прочесть, даже «Войну и мир» целиком. Бывал и суров иногда. Но не припомню случая, чтобы кого­то мне захотелось из класса турнуть: пусть, дескать, валит к слабакам.

Однако моя напарница­-математичка придерживалась как раз противоположного подхода: от всех, кто «не тянет», избавлялась, тем самым искусственно улучшала классные показатели. Так поступила и с Андреем. Вопреки моим возражениям, сплавила его в менее подготовленную параллель, в которой, к слову уточнить, сама не работала.

Он ушёл доучиваться десятый и одиннадцатый классы по соседству. Я, помню, просил его простить меня за то, что не сумел оставить среди своих.

И вот Андрей вырос, повзрослел, поумнел. Сейчас работает преподавателем вуза. Всякий праздник звонит поздравить со словами: «Я все ваши приёмчики помню и пользуюсь ими, очень помогает!»

***

Этот класс под буквой «В», что некоторыми читалось как «Вельможин», был филологическим. Он живёт в моей памяти самостоятельной жизнью. Словно бы какое-­то отдельное государство, очерченное кругом­оберегом. Я читал вэшникам, помимо русского языка и литературы, древнерусскую литературу и современную драматургию, устраивал для них встречи с писателями. К этим ребятам приезжал Михаил Алексеев (шестого мая, будь он жив, исполнилось бы великому писателю сто лет), Олег Шестинский, Леонид Завальнюк, Яков Аким, Кирилл Ковальджи, Лев Болеславский…

Лев Ионович в стихотворении, посвящённом мне, несколько позже писал:

Я помню Вас ещё в Мытищах,
Когда своих учеников
Духовной насыщали пищей
Из светлых пушкинских стихов.
 
Класс замирал на педагога
Смотря с влюблённостью — на Вас,
Кто души солнечно и строго
Растил, сам выше становясь.

Пожалуй, так и было. Я вдохну – и у ребят общий вдох. «Выдыхайте, – говорю, – уже можно!» Иногда меня посещало мистическое чувство, что здесь, на этом вот уроке, незримо присутствует сам Александр Сергеевич. И я с бегущими по позвонкам мурашками произносил: «Обернитесь!» Гимназисты в волненье оборачивались и возвращали мне свои взоры улыбающимися.

***

Мы с «В» классом были в творческом заговоре. Благодаря этому у ребят было больше свобод, чем у соседей. Соседние строятся чуть ли не по десяти минут, чтобы отправиться в актовый зал на какое­то мероприятие. А у моих продолжается перемена, живут своей вольной жизнью. Напарница прибежит, увидит, что у меня все разбрелись и никто никуда не собирается, накричит на меня («Вы понимаете, что вот­вот начало?!») и уберётся к своим на третий этаж. Но стоило мне тихо произнести «Построиться», как через десять секунд все стояли и можно было отправляться.

***

Классные «огоньки» мы проводили с параллельным классом «Б» одновременно. Бэшки – на третьем этаже, вэшки – на втором. И, вот примечательно, не было случая, чтобы мои ребята перетекли на ту, что повыше, гулянку. А те, чуть время ослабнет, – все к нам: зажигать.

Я никогда не пытался заорганизовать их. Говорил: «Радость в каждом из вас живёт от природы – доставайте её и веселитесь досыта. А я стану заходить время от времени, чтобы полюбоваться вами».

Мой классный кабинет состоял из двух комнат. В той, что поменьше, родители школьников взяли в привычку тоже собираться на школьный «огонёк». Принесут всяких закусок, винишка прихватят – сидят пируют. И что ни тост – за классного руководителя. Все новые оттенки в моей работе переберут. В соседней комнате школяры гуляют, а здесь – родители. Вот он, пример умения отдыхать умно.

Эти ученики пригласили меня пять лет назад на моё шестидесятилетие. Сняли ресторан. Поставили трон. И четыре часа провозглашали тосты­благодаренья.

***

Но ведь и мне есть за что поблагодарить их. К выпуску из девятого класса они в глубокой тайне от меня подготовили спектакль «Горе от ума»: всю комедию Грибоедова без купюр в костюмированном виде. На программке написали: «Нашему учителю литературы посвящается».

Ей­ей, я не знал, как вести себя. Куда руки девать забыл, нигде места им прибрать не мог. Оказывается, получать совокупный отклик сердец тоже надобно уменье: психологическое. Я не имел его. Всем, и отдельно режиссёру­постановщику Кате М., моё отдалённое во времени спасибо. Мне выпало пережить «Горе от ума» как триумфальный миг профессиональной жизни.

За то, что не глупеют по окончании школы – другое спасибо. За семейственный склад умов – третье. За гражданственность – ещё. За память, сердечность, отзывчивость…

***

В этом классе выросло шесть золотых медалистов. Они писали экзаменационное сочинение – я нарочито не поднялся от стола, дабы пройтись посмотреть, как движется работа.

Вот сочинения собрали. Директриса тут же сказала: «Почитаем вслух».

Стали читать. Блестящие тексты открылись нам.

А через два, что ли, дня мать Наташи В. – Лариса Ивановна, встретив меня со слезами сказала:

– Из гороно сообщают, что у Наташи всё сочинение в ошибках. Мы с ней решили, что на выпускной она не пойдёт и платье шить не будет.

Я оторопел. Но, собравшись с мыслями, выдал:

– Повторяйте, сударыня, за мной: «Мы, бабы, дуры!»

– Мы, конечно, дуры, но на выпускной не придём! – зачастила она и заплакала уже откровенно.

– Тогда давайте хоть на спор побьёмся: на ящик…

– Пива! – выпалила рядом стоявшая учительница русского языка.

– Ну вот и предложение, – подтвердил я и добавил: – Полагаю, что платье всё ж таки следует шить.

Прихожу в гороно, в медальную комиссию.

– Ну­с, девочки, что тут у вас за несуразицы с Наташиным сочинением?

Та, которая главная, составившаяся из канцелярской повадки, отвечает:

– Мы в вашей работе нашли 22 ошибки!

– Во­первых, это не моя работа, а моей ученицы­отличницы, а во­вторых, я, девочки, мудак.

– Что вы себе позволяете?! – вскинулась канцеляристка.

– Нет, милочка, это вы себе позволяете: хамить ранговому учителю России. Вам следовал бы вести себя вежливо.

– И как бы вы посоветовали нам вести себя? – не без ехидства спросила она.

– Вы обязаны были сказать: «Уважаемый Владимир Николаич, мы всей комиссией не можем разобрать целый ряд мест: правильно или нет их прописала ваша выпускница».

– Так помогите нам разобраться, – смягчила тон канцеляристка.

Вас тут восемь педагогинь собралось. Не жирно ли будет получить безоплатные курсы повышения квалификации? Моя работа – это не хобби. Поэтому соберите­ка деньжат и передайте мне.

Комиссия смолкла. Видно, члены подрастерялись.

– Но чтобы не вводить вас в ступор, объясню­ка две «ошибки» из двадцати двух. Тычьте пальцем – и получайте ответ.

И, представьте, ткнули!

– «Он не пришёл. Потому что знал», – прочла канцеляристка и съязвила: – При чём тут точка, когда нужна запятая?

Пришлось потолковать ей парцелляцию.

– А здесь точка к чему: «Выделено мною. – Н. В.»

– К тому, что её именно здесь, перед тире, принято ставить.

В общем, ошибок в сочинении Наташи не выявилось – и моя умница получила свою заслуженную золотую медаль.

А ящик пива? Да конечно же мне его вручили, прямо на сцене. Пришлось принять.

***

Где только не были мы с этими ребятами! В Малом театре и во МХАТе, в Московском драматическом театре «Мир искусства» и в Мытищинском театре кукол «Огниво», в Большом драматическом театре имени Товстоногова, в Санкт­Петербурге на Мойке у Пушкина, в Царском Селе стояли у кельи великого лицеиста, в Музее Некрасова из окна смотрели на «парадный подъезд», в Музее Достоевского проникались думами великого человековеда.

Слушали специалистов по Куприну, Пастернаку, Самойлову… Учили наизусть тучу стихотворений. Из Пушинка – двадцать, из Лермонтова, Некрасова, Блока, Есенина, Маяковского – по десятку. Из современных поэтов на выбор, по влечению сердца.

Снова стихами повеяло
От молодой травы.
Я каждому слову поверю,
Которое скажете вы… –

читали мы из Леонида Завальнюка – горчайшего поэта горчайшего ХХ века.

***

При переходе из основной школы в среднюю, то есть из девятого в десятый класс, в гимназии решили создать два класса: экономический и гуманитарный – мой. Девятый класс шёл и шёл, все долгих девять месяцев. Я делал своё кропотливое дело: дошлифовывал грамоту в подростковых головах. А напарница вела агитацию: «Записывайтесь в экономический, в нём много математики, а гуманитарный – тем, кого в эконом не возьмём». И лучшие ребята из моего «В» класса умотали в экономкласс.

О! Сдержаться от эмоциональных оценок стоило мне усилий.

Ввечеру первого сентября, как это было принято у нас с напарницей все годы, ¬– родительское собрание. Обычно, часа два я что­то родителям говорил, а бывало, и дольше. И вот минут через сорок пять – через урок – приоткрылась дверь и послышалось робкое:

– Разрешите?..

Это родительницы всех семерых, что ли, отличников вернулись.

– Ну, девицы, – спрашиваю, – что вас вынесло оттудова?

– Мы посидели­посидели, послушали­послушали, да все одновременно и подумали: «Что же мы тут делаем? Надо домой возвращаться!» Встали и пошли. Может, примете?..

***

И вот уже истекло двадцать – о Господи, как время быстротечно! – лет. Начатки культуры, вложенные в светлые головы моих учеников, взошли и получили красивое развитие.

Я, к слову добавить, вёл у этих ребят ещё и физкультуру. И теперь вижу, что мои усилия по формированию осанки не пропали. Девочки получились прехорошенькими. Они помнят моё нескончаемо: «У буквы “в” спинка прямая. А у вас?» Мальчики выросли неплескучими. Научились сдержанной мужской манере поведения – одна из важнейших задач педагога. С этими парнями она, кажется, мною решена.

Чтобы не утонуть в подробностях, я написал для учеников строчки в рифму. Надеюсь, примут тепло.

 

Моим вэшникам

За тридцать лет
Всего три класса.
Моей учительской судьбы.
Двух – словно нет…
Промчались десять и пятнадцать,
И вот нависли двадцать лет –
И манит вместе вас собраться
Сгоревшей юности рассвет.
 
Он в вашей памяти недальной
Ещё так ярок и хорош!
Но – лишь полоскою прощальной.
Его обратно не вёрнёшь.
 
Вы нынче в полудённом блеске.
Глаза – озёрной глубины.
Умеете ответить веско,
Умом и опытом сильны.
 
А я, всех помнящий учитель,
Учить вас боле не хочу.
Вы за добро меня простите –
Оно не многим по плечу.
 
Алина, Катя, Аня, Ваня,
Денис, Алёнка и Кирилл…
Семь долгих лет я прожил с вами,
Я детству вашему служил.
 
Две Оли, две Наташи, Эля,
Серёжа, Леся и Андрей…
В ваш рост уверенно я верю.
Но будьте с каждым днём прямей.
 
Другой Серёжа, Рома, Рита,
Максим, Лариса и Антон…
Держу перед собой открытой
Я книгу жизни всех времён.
 
За тридцать лет всего три класса
Моей учительской судьбы.
И главный – ваш – в неё врубался,
Моей любовью долго звался
И человечно состоялся.
 
И до сих пор не оборвался
Зазывный звук моей трубы.

***

Восьмого мая поеду погляжу на них – родных, красивых и умных. Постараюсь не рассиропиться.

Вот что я не успел своим ученикам сказать: мне, ребятишки, ваш успех не дорог – мне ваша душевная тонкость дорога. А у кого что-­то не получилось, разбилось, расклеилось – на то она и жизнь. Только из приличия не выходите. Бог-­то есть! Увидит. Управит.

2 мая 2018.
Щёлково.