Молчите глазами в глаза

« Назад

Молчите глазами в глаза 18.11.2018 19:24

Я был молод и как читатель только восходил к вершинам современной поэзии, а Луконин умер. В раннем августе семьдесят шестого. Я не успел к нему, а он не дождался меня – такое чувствование. Но я к нему шёл. Служа в армии два срочных года, прочёл в полковой библиотеке его свежую поэму «Дорога к миру», удостоенную Государственной премии СССР. И так она взяла меня за сердце солдатской обжигающей правдой, созвучной мне по причастности и казарменной жизни, что я выучил главу «Прохоровка» и, прибыв из Бурятии в десяти­дневный поощрительный отпуск в Щёлково, поучаствовал с ней в учительском конкурсе художественной самодеятельности как представитель третьей школы, успевший до армии поучить в ней первоклассников. Помню, как чувства наэлектризовывались во мне при чтении строк:

На Прохоровку непрерывным потоком
катились всё новые фашистские танки –
«пантеры» и «тигры».
                                       Мы к вечеру толком,
подробно изучили их с изнанки.

И во всю грудь разрасталась любовь к России от следующих за этими словами строк:

Встречный танковый бой, как пламя, разросся,
землю поджёг, утопил её в гуле.
Стоит за нами в травах и росах
родина,
            расцветая в июле.

Выступление моё не зачли: солдат к учительству не лепится – и несколько лет обида поднывала во мне.

***

Теперь иной век: обижаться вообще нельзя. Ни на кого и никогда! А то рискуешь не выжить. О многом я, как говорил Луконин, сожалею тревожно, потому что помыслы были святы:

Мы идём к тебе, родина,
                                            ждём великих велений,
чтобы к жизни с тобою нам
                                                   следовать в ногу.
Дорога жизни – лучшее из направлений.

Разве можно было не взять в себя этот мужественный, луконинский оптимизм? Он помогал мне на протяжении всей жизни. Он не позволял стареть. Ах, это и поныне окрыляет меня:

Чувствую, как молодею,
                                           худею лицом,
злею, ревнивею и, словно ветер, крепчаю.
Жизнь свою
            переворачиваю
                                        обратным концом –
по направлению к юности –
понимаете? –
                     прямо к началу!

***

Самые известные строки Луконина обезоруживают своей единственной правдой:

В этом зареве ветровом
Выбор был небольшой, –
Но лучше прийти с пустым рукавом,
Чем с пустой душой.

Михаил Кузьмич пришёл с фронта, постигнув жизнь как дорогу. Его поэтические слова высокого свеченья, написанные в ритмических смещениях, ухватывали главный нерв времени:

Нам не отдыха надо
и не тишины.
Не ласкайте нас званьем:
«Участник войны».
Нам –
        трудом обновить
                                       ордена и почёт!
Жажда трудной работы
                                           нам ладони сечёт.

И понял я, прочитав эти стихи сорок пятого года: уж коли им, солдатам Великой Оте­чественной, вымотанным нескончаемой жизнью на войне, выдержавшим сталинградский экзамен, во время которого Волга подступала прямо к сердцу, было не до отдыха, – мне ли, взращённому в мирном мире, тяготиться трудной работой?

Все тридцать учительских моих лет прошли в непрестанном труде – изматывающем тройными перегрузками, сжёгшем глаза мои, износившем нервы. Но – более было некому. Замены не поступало. И я повторял вслед за Лукониным:

Когда-нибудь потом наступит роздых.
Мне одобренье родины как воздух.
Я дорублю дорогу,
довершу.

Да так по сию пору и прорубаю свою дорогу и знобко понимаю уже, что остановка будет только раз…

***

Я, не видевший Луконина, кажется, отчётливо представляю его: слышу его тяжёлые шаги, вижу скуловатое и смуглое лицо, проницательные с прищуром глаза. В Луконине, утверждал современник, ни на йоту не было высокомерия – была избирательность. Не знаю зачем, но мне хочется думать, что, сойдись мы во времени, Михаил Кузьмич тепло приметил бы меня, как это сделали его вдова-актриса Анна Антоненко-Луконина и его младший друг поэт, перемогший подростком всю блокаду Ленинграда, Олег Шестинский.

У Шестинского, с которым на протяжении семнадцати лет были мы в задушевных отношениях, читаю:

Хаустов, Орлов, Луконин.
Славные фронтовики.
Свет их нынче не условен –
это свет берёз, реки…
 
Все они как бы по знаку
посреди родной земли
поднялись на смерть в атаку,
друг за другом полегли.
 
Жизнь моя, была ты в дыме,
Трын-трава, житьё­бытьё…
Мы за ними, мы за ними –
поколение моё.
 
Ах, какое это чувство
после смерти их во мне,
словно я залёг за бруствер
на всамделишной войне;
 
словно, весь горя при этом,
сам я вскинул над стернёй
руку с личным пистолетом
и ору: «За мной! За мной!..»

А с Антоненко-Лукониной – актрисой Театра на Малой Бронной, народной артисткой России – связана прежде всего премия Национальной тиражной службы, которую Анна Василь­евна вручала мне в большом журналистском собранье.DSC_0177

То есть к Луконину совсем недалеко: напрямую через двоих близких ему людей. Ну как тут не взволноваться?

***

А поэт тем временем напутствует:

Поживай без горести,
без тоски, без тяжести,
без печальной новости,
без тоскливой жалости.

И раз так, то надо любую боль переиначить, а если что не заладится, то по-луконински возгласить:

Да здравствует всё сначала –
дерзко, весело, смело!

Михаил Кузьмич писал:doc01543020181114110312_001

«Главное – не унывать. Главное – нервы толщиной в палец! – как говорят наши гвардейцы».

***

Известно, что Луконин собирал на родной сталинградской земле осколки железа, оставшиеся от войны. И однажды сказал: «Это железо мне очень пригодилось».

А дело в том, что поэту вышло побывать на металлургическом заводе Круппа в ФРГ. В цеху Луконина и советскую делегацию обступили заводские рабочие. Михаил Кузьмич достал из кармана горсть ржавых осколков с Мамаева кургана и стал раздавать их тем, кто, по его мнению, мог иметь возрастное отношение к ним. Рабочие смутились, но всё же сувениры от Луконина взяли. И поэт произнёс:

«Вот, возвращаю, господа, эти осколки. Возможно, они с вашего завода… Не советую в следующий раз так далеко разбрасывать свою продукцию…»

Слова Михаила Кузьмича Луконина были одобрены аплодисментами.

***

Сейчас, когда переживаю мучительно-поминальные сорок дней матери моей, новопреставленной рабы Божией Лидии, суровый строй луконинского стиха утишает скорбь мою.

«А я любую боль переиначу», – пообещался поэт. Значит, заповедано и мне. «Я полюбил Россию, как маму», – открылся до глубины Луконин. Верю ему и наследую это чувство.

А когда нужные слова не приходят, то помню, не забываю наказа Михаила Кузьмича:

Молчите глазами в глаза.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
13 ноября 2018.