Эхо прошлого аукается по-разному

« Назад

Эхо прошлого аукается по-разному 15.12.2018 23:36

Сразу же по выходе моей статьи «Ожесточил мир против России», посвящённой 100­-летию писателя Солженицына и в большинстве позиций основанной на монографии Владимира Бушина «Гений первого плевка»*), в которой скрупулёзно проанализированы причинно-следственные связи возникновения солженицынского феномена, получил я от щёлковского историка-публициста Владимира Ащина письмо, писанное с обывательским раздражением и оттого откровенно пошлое.

Вот он – его картинный вотум недоверия мне.

***

Уважаемый Владимир Николаевич! Прочитал статью «Ожесточил мир против России» и испытал чувство большого огорчения. Статья написана политическим и историческим дилетантом и убивает остатки авторитета автора и его детища – газеты. Я мог бы написать разгромную статью, которая не оставила бы камня на камне от вашей с Бушиным позиции, но делать этого не буду. Вы её не опубликуете, а обращаться в другие издания (многие из которых с руками оторвали бы её) не буду, памятуя наш уговор: «Как бы наши отношения ни сложились, плохо друг о друге не говорить». И потом, я своих друзей «Мышляевым» не сдаю.

Маленький пример: при возведении шести из восьми волжских ГЭС в 1930 – 1950­ -е годы активно применялся труд заключённых ГУЛага. Дмитровский, Волжский, Самарский, Кунеевский и Ахтубинский ИТЛ и Городецкая ИТК создавались с целью строительства Иваньковского, Рыбинского, Угличского, Куйбышевского, Сталинградского и Горьковского гидроузлов. Кадровый состав этих строек на 53 процента состоял из заключённых. Из оставшихся 47 процентов отнимите количество руководящего и инженерно-технического состава и специалистов и прикиньте, сколько истинных пролетариев и молодых, с горячими сердцами, комсомольцев строили наше светлое будущее.

Добавьте к этому трест Дальстрой НКВД СССР, созданный для организации золотопромышленности и дорожного строительства на Дальнем Востоке, а ещё лучше сходить в Музей ГУЛага и посмотреть карту СССР, на которой красными кружками обозначены учреждения ГУЛага, уверен, у Вас зарябит в глазах.

А теперь зададим себе вопрос: кто же ожесточил мир против России – Солженицын или те, кто вёл марксовы трудовые армии к сияющим вершинам коммунизма?

Кстати, «коммунизм» от нас никуда не ушёл. Нами правит партия бухаринского толка с его знаменитым лозунгом «Обогащайтесь».

Владимир Николаевич, не смейте обижаться на мои слова, ибо, кроме меня, Вам их никто не скажет, а правда – она хоть и горькое, но всё же лекарство.

С братским приветом
Владимир АЩИН.

***

И что же теперь: оставить эту эпистолу как фрагмент частной переписки? Возможно, так и следовало поступить, но чересчур занозисто сочинено. И позиции, поставленные ребром, ко мне имеют лишь опосредованное касательство, ибо они общегосударственного масштаба, а потому воспринять это в качестве эпизодичного отклика не могу. Да к тому же всё в ащинском послании, несмотря на льстивое «с братским приветом», пропитано жёлчью – от неё-то, полагаю, выписались Владимиром Григорьевичем безапелляционные оценки, коих он, по совести говоря, права выставлять не имел, хотя бы из этических соображений, ибо всё доселе писанное Ащиным потребовало моих бессчётных редакторских усилий. Я по своей всегдашней наивности полагал, что имею кое-какую заслугу перед Ащиным, а пошло всё прахом.

Но факт есть факт: Ащин утверждает, что моя статья «написана политическим и историческим дилетантом и убивает остатки авторитета автора (то есть мои. – В. В.) и его детища – газеты (то есть «Впрямь». – В. В.)». А в конце приказно требует: «Не смейте обижаться на мои слова, ибо, кроме меня, Вам их никто не скажет, а правда – она хоть и горькое, но всё же лекарство».

***

Однако правды-то Ащин не выдал. То есть вообще ничего – ни слова единого! – по поводу моей публикации не черкнул. Я говорил (и могу повторить) об исторической и нравственной нечистоплотности Солженицына, о его многочисленных подменах правды ложью, о его злобствах на Шолохова и Твардовского, о его дремучей безграмотности, наконец, – Ащин же без привлечения ума, основываясь только на вскипячённости собственной психики, вводит себя в смурную вздёрнутость, сдвигает предмет разговора в сторону наличествования в Стране Советов гулаговских учреждений, от которых, глядючи на карту, «зарябит в глазах».

Лушникова Да, помилуйте, разве я отрицал это? Разве допустил подмену правды? Однако всё же получил от «профессионала» Ащина две метки: «политический дилетант» и «исторический дилетант». Да и пускай бы так. Но писатель-фронтовик Бушин, на которого я преобильно сослался, уж никак не дилетант: ни политический, ни тем более исторический. Да и мой покойный друг Герой Социалистического Труда – тоже писатель-фронтовик – Михаил Алексеев, на которого я также дал ссылку, опять-таки не может быть отнесён к дилетантам. Ну а что касается русской грамоты, дремучим незнанием которой был отмечен Солженицын, то в этом меня дилетантом называть – напрасно воздух колыхать.

Ащин впадает в заносчивость: что он мог бы написать разгромную статью, которая не оставила бы камня на камне от моей с Бушиным позиции, но делать этого не будет. А причина – та, что я будто бы не опубликую её.

О! Это заблуждение. Я беспременно опубликую, не помедля напечатаю, дабы ащинские несуразицы выперли из всех щелей его сколоченной в раздражении компиляции. Владимир Григорьевич словно бы милостиво успокаивает меня: «Обращаться в другие издания (многие из которых с руками оторвали бы её – его пока не написанную статью. – В. В.) не буду». И ссылается на наш уговор. Да пусть перестанет ужиматься. Позвонить­-то заробел. Хватило бы и устной разборки. Так нет – засел за письмо. А оно не что иное, как документ, охуливающий гражданскую правду, которая дороже дружбы. Я ему не кисейная барышня. Я – воин. И удар покамест держу стойко.

Но Ащин не бьёт – он передёргивает карты, подменяя предмет обсуждения. Я – о любви к Советской России, а он – о ненависти к ней. В этом разница. Я – о солженицынской бесовщине, а Ащин – о рассеянности по стране исправительно-трудовых лагерей. Я – с болью, а он – невозмутимо статистически. Мы давно не совпадаем с ним, но в том-то и дело: газета – место общежитийное, в ней всяк волён песенку зардевшись спеть.

Но так, как Ащин, фамилия которого до нынешнего выпуска выносилась мною в выходные данные еженедельника «Впрямь», пока никто не поступал. Вот она – самая ащинская дрянь, вытвердилось же у него: «Статья <…> убивает остатки авторитета автора и его детища – газеты». Будто бы линейкой измерил авторитет-то и выяснил, что недалеко и до дна. Как взмахнулся-то!

***

Всю свою трудовую (с девятнадцати лет) жизнь, которой без малого уже полвека, я менее всего думал об авторитете, я просто делал своё дело: учительское, журналистское, писательское, общественное, – при этом глубоко вникая во все видимые тонкости. А что станет говорить княгиня Марья Алексевна, интересовало меня в последнюю очередь.

Помню, когда служил словесником в щёлковской третьей школе, вымотался в конфликтах нашего раздроб­ленного на группы коллектива. И после многократных уговоров дал согласие перей­ти в другую школу – уже в качестве завуча. Приняв такое решение, я был уверен, что никаким авторитетом не обладаю. Но случилось не­ожиданное. Незадолго до этого физичка, годами не отвечавшая на мои «здравствуйте», на педсовете прокрикнула: «Мы что, не знаем, что никто из нас не работает так, как Вельможин?! Мою грамоту отдайте Вельможину!» А родители моих учеников – не тридцать ли человек, – узнав о моём уходе, с восьми утра собрались на школьном крыльце и два (или три) дня подряд стояли, заявляя: «Уходите все, а Вельможин пусть останется!» Тогдашний завгороно по прозвищу Вась-Вась звонил мне, досадовал: «Я получаю по шестидесяти звонков в день: оставьте Вельможина в покое! Работать не могу. Повлияйте на ваших родителей, пожалуйста!»

Так что об авторитете как не заботился, так и не забочусь. Будет – хорошо, а нет – во смирение мне. К слову заострить, я премного потерял его, публикуя статьи Ащина. Да спросите хоть высокоавторитетную учительницу из Чкаловского Веру Фёдоровну Копылову, позвонившую мне после публикации о Солженицыне и сказавшую: «Подписываюсь под каждым словом вашей статьи». Да и не только Копылова откликнулась поддерживающим приветом. И вот теперь, оказывается, у меня лишь остатки авторитета – да и те убиты. То же самое и у «Впрямь»: остатки, понимаешь, авторитета.

***

А тем временем – не далее как вчера – пришло в редакцию письмо.

«Обращаюсь к Вам, как к последнему оплоту справедливости», – пишет щелковчанин по фамилии Обогрелов. Он такой не один. В минуты горькие у многих нет иного пристанища, кроме как во «Впрямь». А об авторитете, повторяю, беспокоиться не станем и впредь. Но заботы о репутации не ослабим никогда.

Вопросы отечественной истории будут всё так же в нашем пристальном внимании. Оценки её мы продолжим выверять именами наших великих друзей: Михаила Алексеева, Олега Шестинского, Егора Исаева, Георгия Мосолова…

***

«А теперь зададим себе вопрос, – пишет Ащин, – кто же ожесточил мир против России: Солженицын или те, кто вёл марксовы трудовые армии к сияющим вершинам коммунизма?»

Зачем он это спросил? Солженицын и ожесточил. Он действовал скосительно. Сказано мною напрямую. Его вины в нынешних последствиях мировой политики по отношению к нашей стране не убавится – напротив, она станет только усугубляться.

***

К месту будет процитировать слова писателя Михаила Веллера, днями сказанные им для программы «Время»:

«Солженицын к определённому возрасту, к определённому уровню славы вообразил себя пророком и стал давать советы – как нам реорганизовать Россию. Но поскольку Александр Исаевич, совершивший подвиг “Архипелага ГУЛаг”, никогда не был ни слишком умным человеком, ни слишком образованным человеком, ни человеком, представляющим себе основы истории и политики, то все его советы ушли в песок и будут скоро забыты».

***

Освобождаю господина Ащина от нашего уговора. Эхо прошлого аукается в нас по-разному. Вздорных – да к тому же письменных – оценок его сносить, называясь другом, не желаю. Шулерских приёмов навязывания дискуссии переживать не имею ни физических, ни нравственных сил.

Мы расходимся, уже разошлись. Он, переступивший черту, в Загорянке – я, поражённый его недоброхотством, в Щёлкове. Два пути, отныне не смешивающиеся.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
11 декабря 2018.

 

__________________________________

*) Москва, «Алгоритм», 2005. – 446 с. – 4 000 экз.