Чувство благодарности неизъяснимой

Главная \ Редакция \ Владимир ВЕЛЬМОЖИН \ Статьи Владимира ВЕЛЬМОЖИНА \ Чувство благодарности неизъяснимой
« Назад

Чувство благодарности неизъяснимой 09.11.2018 00:28

Сегодня, девятого ноября, ему – 200 лет. Волнительно переживать этот день, наполненный памятью о русском писателе, чьи произведения со времён возрастания в педагогическом училище как вошли в сердце мне, так и живут в нём, одушевляя на благородные помыслы и поступки.

Не десяток ли раз читал я «Дворянское гнездо», в котором любовью воскрешённый к творчеству старый композитор Лемм сочинил юной Лизе Калитиной лучшую свою музыку.

До упоения люблю роман «Накануне», щемящую красоту которого открыла мне заслуженный деятель искусств РСФСР Вера Константиновна Львова – вахтанговка, читавшая нам, семнадцатилетним, отрывок из него. В нём, в отрывке, помню, была сцена свидания Инсарова с Еленой, наполненная тонкими волненьями двух любящих душ, наконец-то соединившихся в любовном объятии.

***

«Он крепко обнял её и молчал. Ему не нужно было говорить ей, что он её любит. Из одного его восклицания, из этого мгновенного преобразования всего человека, из того, как поднималась и опускалась эта грудь, к которой она так доверчиво прильнула, как прикасались концы его пальцев к её волосам, Елена могла понять, что она любима. Он молчал, и ей не нужно было слов. “Он тут, он любит… чего ж ещё?” Тишина блаженства, тишина невозмутимой пристани, достигнутой цели, та небесная тишина, которая и самой смерти придаёт и смысл и красоту, наполнила её всю своею божественной волной. Она ничего не желала, потому что она обладала всем. “О мой брат, мой друг, мой милый!..” – шептали её губы, и она сама не знала, чьё это сердце, его ли, её ли, так сладостно билось и таяло в её груди.

А он стоял неподвижно, он окружал своими крепкими объятиями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, он ощущал на груди это новое, бесконечно дорогое бремя; чувство умиления, чувство благодарности неизъяснимой разбило в прах его твёрдую душу, и никогда ещё не изведанные слёзы навернулись на его глаза…»

***

Любовь, наполненную высокими идеалами служения народу, – вот что открывал мне Тургенев в мои рассветные годы.

А его Евгений Базаров помог доформироваться мне в стремлении умнеть. Да, он нигилист, то есть человек, отрицающий всё. Но разумное принимающий: «Мне скажут дело, я соглашусь – и всё».

С тех пор я повторяю это как формулу жизни. Вот только де́ла почти никто не говорит, в большинстве вершки да прискоки, а основания-то не видать.

Мужественное умирание Базарова восхитило меня. Оно – вечный пример человеческого самообладания. А последняя с Одинцовой встреча Евгения Васильевича, лежащего на смертном одре, – верх щемящей печали и писательского человеколюбия.

И вечным пронзительным сокрушением над могилой сына две согбенных фигуры – отца и матери Базарова, молящихся о его упокоении.

***

Всё, всё у Тургенева дорого мне, читано мною. Моя незабвенная учительница литературы Эсфирь Михайловна Ревуцкая, пятьдесят лет назад совершенно молодая, в тонкой инструментовке раскрывала нам, своим ученикам, тургеневскую прозу, учила вглядываться в крестьянские типы «Записок охотника», и они отпечатались в памяти навсегда. Ныне моя Эсфирь Михайловна жива, изредка шлёт мне учительные письма, в последнем из которых не согласилась со мною в театральных оценках, и, как только что выяснилось, подписалась на годовую доставку «Впрямь».

***

Ещё будучи неженатым учителем, ездил я с группой педагогов на экскурсию в Спасское-Лутовиново. Помню все залы тургеневского дома. Помню, как молодая экскурсоводка Тамара Ивановна Чернышова плавно – слово к слову – вела речь о писателе и его окружениях, попросила нас не прикасаться к мебели. Но когда прозвучал рассказ о диване, названном самосон, я не смог утерпеть и положил ладонь на его сиденье.

Потом мы ходили липовым парком, пахнущим мёдом и наполненным пчелиным гудом. Цвели незабудки и анютины глазки. Один из цветков я сорвал, положил в книжку. Да так и храню.

Он, засохший, безуханный, напоминает мне о благословенных движениях моей души, устремлённой к высокому и чистому.

Учителя собрались уезжать. А я, с первых слов влюбившийся в Тамару Ивановну, сказал, что остаюсь: мне надо с ней объясниться. Но старые коллеги – рисовальщик Фёдор Сергеевич Чемагин и трудовик Афанасий Порфирьевич Дунаев, ныне покойные, – подхватили меня под мышки и с словами «Вот доставим тебя матери, а потом собирайся и поезжай сюда своим ходом» внесли в автобус.

***

Тургенев – часть сердца моего. Навечная любовь и привязанность. Я делился своими прозрениями его прозы с учителями в Мытищах, готовил для них исследование образа Базарова. Удивлялся, с каким чутким вниманием слушали они, откликаясь моему зову.

Иван Сергеевич стал для меня глубоко личным, духовно близким и жизненно дорогим человеком. Его пронизающая тоска по родине бередит моё сердце:

«Когда будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу – родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу».

Я не забыл поклониться тургеневскому дубу, который могуче возрос и закрыл своей кроной полнеба.

А в нынешний день общенародный поклон великому писателю и вечное благодаренье.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.