Акустика памяти и дальнозоркость сердца

Главная \ Редакция \ Владимир ВЕЛЬМОЖИН \ Статьи Владимира ВЕЛЬМОЖИНА \ Акустика памяти и дальнозоркость сердца
« Назад

Акустика памяти и дальнозоркость сердца 20.08.2018 12:13

Но и заплатить – тупо заплатить! – деньги по исполнительному листу оказалось весьма непросто.

Отправил я старшего сына в Сбербанк. Сходи, говорю, отошли Ресницкому утешенье в его с Рабеевым и с Ренем победке.

Сын звонит из Сбербанка:

– Папа, за этот перевод кассирша спрашивает две с половиной тысячи сверху.

– Погодь, – отвечаю, – не плати пока. Давай не будем добавлять две с половиной тыщи банку в его богачество. Тут на извещении пятым пунктом прописано, что можно отдать деньги непосредственно судебному приставу-исполнителю Меркуловой.

На другой день звоню в Службу судебных приставов:

– Так и так: хочу деньги во исполнение судебного решения заплатить.

– Пристав Меркулова в отпуске, – отвечают.

IMG_2574Ещё через ночь допытываюсь, как же быть-поступить. Выясняется, что Меркулову заменяет пристав Ольга Рак.

Звоню ей:

– Разрешите, Ольга Евгеньна, деньги вам принести.

– А откуда у вас мой телефон? – настораживается Рак.

– Там вы мне его по случаю диктовали год, что ли, назад.

– Ну приходите.

Являюсь:

– Вот деньги Ресницкому. Примите.

А она:

– Не могу.

– Как же? У вас в извещении сказано: непосредственно судебному приставу-исполнителю.

– Это старая форма. Так было раньше, а теперь у нас бланков нет. Да к тому же вы просрочили с оплатой. Теперь с вас, помимо ста двадцати трёх с половиной тысяч, ещё восемь с половиной тысяч руб­лей штрафа. Идите оплачивайте в банке.

И подаёт две платёжки.

С Рак стало невыносимо: из неё словно вылилась густая икота моего уничтожения.

И тут я, многодетный отец, проникнутый подлинной действительностью опустошения своего небогатого кошелька и словно бы ощутивший усмешку красногубой чумы, посмотрел сирым взглядом на потолок кладовки, в которой Рак вершит чиновье всесилье, понял: мне горя не счесть – оно, усемерённое сатаной, сливая печаль с печалью, хочет свести меня на нет. Но нельзя же всамделе поддаваться его наплыву! Ведь за тёмной тучею светлей желанная полоска света.

Взбодрился, махнул рукой: хрен с ним, с кошельком, только бы разведаться с ресницкой навязью – и отправился платить в банк «Возрождение».

А тамошняя кассирша, как только читнула раковые квитанции, так сразу и огорошила:

– Не могу принять: не указан КБК (код бюджетной классификации). Идите назад и попросите пристава дописать двадцать цифр.

– О ёпть! – восклицаю. – С Рак как отравы наелся.

Но, делать нечего, на другой день иду:

– так-то и так-то, Ольга Евгеньна: не принимает банк ваших бумаженций – просит двадцать цифр КБК.

– А в каком банке вы были?

– В «Возрождении».

– Ну зачем вы туда пошли! Вот Сбербанк рядом. Он знает, куда перечислять.

– Так вы же не указали, что обогащать надо именно Сбербанк! Моих двух с половиной тысяч ему как раз и недостаёт. Но – вот незадача – я с оказией очутился у «Возрождения».

– Что же вам делать? – спрашивает Рак и, не ожидая ответа, даёт отсылку: – Идите в Сбер.

Но я пошёл на второй этаж, минуя углы мусорных навалов, к главному приставу Эдуарду Махмудову. А тот, выясняется, уже сменён: теперь местной Службой приставов заведует Антон Востроглазов.IMG_3764

Не показываясь ему из-за дверного косяка, представляюсь:

– Вельможин, главный редактор газеты «Впрямь».

– Я занят, – отвечает Востроглазов.

Что ж, молча ухожу, решая прийти в приёмный день, к которому как раз приготовить жалобу на неправомерное начисление исполнительского сбора.

И ещё решаю: коли Востроглазов откажет в отмене штрафа на восемь-то с половиной тысяч, то для-ради юридической практики посужусь за них – пусть служивые позорятся.

Так и завершил свой документ:

«Прошу урегулировать возникшее не по моей вине недоразумение, обеспечить мне возможность исполнить свои обязанности по исполнительному листу (номер такой то) и отменить начисления исполнительского сбора в досудебном порядке».

Востроглазов принял меня в очередь. Выслушал мои естественные укоризны. Согласился с ними, попросил оплатить деньги сегодня же, предложил подписать суточное обязательство. Что я и сделал.

Но маетное ходебство туда-сюда, на которое был обречён после контакта с Рак, долго теперь не забуду. Потому как двадцать первый век во всю разгорелся, а наше чиновничество всё ещё из семидесятых годов двадцатого никак не выберется.

***

Но момент с Рак – всего лишь побочное явление. Главное, конечно, в Ресницком, Рабееве с Ренем и подлипшем к ним некоем чкаловском Ковальчуке. Дело-то, которое Ресницкий выиграл у меня, не перестало быть антинародным. Достаточно увидеть убийственные фотообвинения, свидетельствующие не только о душевной бесчувственности свершивших кладбищенское святотатство, но и об отсутствии пороговых ограничителей в их антигосударственном поведении.

Коротко – ещё и ещё раз! – перечислю содеянное.

Юрий Ресницкй и Владимир Рабеев (оба жители Чкаловского посёлка), прочитавшие в 2012 году моё выступление о том, что военный некрополь Чкаловского аэродрома находится в запущенном состоянии, быстренько сообразили, что из этого можно извлечь денежную выгоду. Смастрячили так называемый проект реконструкции кладбища на 25 миллионов рублей, в котором главным элементом представили повтор памятника Мытищинскому водопроводу (три высокие трубы с вентилями вверху): тоже взяли три высокие трубы, но сверху к ним прилепили самолётики. Вопреки законам аэродинамики, невзирая на технические характеристики летательных аппаратов, плагиаторски слизали вентильную композицию в Мытищах и представили всё это на Губернаторскую премию. И Ресницкий получил её. А другим разом – ещё одну.

Одновременно с этим (шёл 2014 год) они организовали на кладбище стройплощадку. Въехали большегрузными машинами в покой мёртвых, свели берёзовую рощу, распилив на чураки, которые Ковальчук свёз в Чкаловские мастерские.

Старые надгробия воинов-авиаторов, покоящие их прах с Великой Отечественной войны, срезали бульдозером вместе с могильными холмиками и, побывав на немецком кладбище в деревне Кожино, расчислили ряды захоронений так же, как и у немцев, по шнуровке, сдвинув тем самым могилы где в одну, где в другую сторону, – теперь дорожки идут одна по головам, другая по ногам покойников. А сдвижка могил нередко составляла полметра.

Исторические надгробия героев вместе с их именами побросали тут же, близ кладбища, и оставили на несколько лет. Затем, читая мои газетные оценки и слыша возмущение приходящих, свезли большинство надгробий и свалили в овраг аэродрома.

Доставили бетонные плиты, положили их в качестве оснований под новые надгробия из карельского габона, которые, вопреки «проекту», оказались не серыми, а чёрными. Они сделаны в виде гробов и, усугублённые базальтовой чернотой, рождают ощущение жути.

На свежие плиты-гробы нанесли надписи о покойниках. При этом нет практически ни одной, в которой не было бы допущено ошибки: то имя неточное, то отчество сменено, то дата рождения разнится на десяток лет, то день смерти перепутан, а то и вовсе был человек – и нет человека: так поступили с некоторыми жёнами, подхороненными в могилы авиаторов.

Всё это три года кряду выглядело зловеще: поваленные на могилы берёзы, сучья, ржавые корыта, кучи песка и гравия, ужасающие завалы вдоль бывшего забора, который тоже сломали вместе с бетонными столбами.

Вдобавок к сказанному все (без исключения!) чёрные надгробия водрузили задом наперёд и забыли дорогу на кладбище. Летами оно зарастало травой выше человеческого роста.

Вот разве только дописать ещё в этом перечне, что никаких разрешительных документов на кладбищенские работы у Ресницкого не имеется. Нет у него и порубочных билетов на уничтожение берёзовой рощи.

***

Я излишне доверчив и открыт в своих гражданских выступлениях. Это мой недостаток, который, коли буду жив, надеюсь ещё исправить.

За Чкаловское кладбище, призванное беречь покой воинов, создававших славу нашей авиации, я несколько лет сражался один. Вялый всплеск координационного совета ветеранских организаций Щёлковского района; отдельные письма ветеранских коллективов Подмосковья; возмущение родственников воинов, захороненных в этом некрополе; даже гневное выступление председателя Союза садоводов Щёлковского района полковника Анатолия Штоколова, а также возмущение щелковчан – участников Великой Отечественной войны – всё оказалось малой силой в сравнении с той, какую подключил коридорный ходок Рабеев, просочившись в высокие кабинеты. И оттуда, я предполагаю это, поступил в Щёлковский суд звонок. Судья Разумовская ни вопросов по существу не задала, ни свидетелей с моей стороны не выслушала: сказала, что те меня знают и их показания якобы не дадут объективной картины. Хотя среди них была дочь разбившегося в шестьдесят шестом году командира корабля Валентина Евсеева – Ирина Тяжлова.

В то же время Разумовская выслушала Ресницкого с Рабеевым, с Ренем и с Ковальчуком. Они много слов насыпали об Общественной организации ветеранов Вооружённых Сил, грамотками помахивали. Но я не знал, что вся их четвёрка числится в учредителях этой самой организации, под эгидой которой свершается святотатство. Не понимал, что это – сговор.

***

Сроки обжалования судебного решения я пропустил. Груда дел, суматоха явлений отвлекли. И тут жаль-печаль: умер правозащитник Валерий Габисов. Он говорил: «Не тревожьтесь, Владимир Николаич: мы это дело легко отобьём на уровне Верховного суда».

Отныне мне следует начать глубокое изучение юридической науки по каждому судебному вопросу, который обрушивается на меня. Что и стану делать впредь.

Похабная история с некрополем Чкаловского аэродрома, затеянная Рабеевым с Ресницким и с Ренем, – это кляп лётной славы России на нашей щёлковской земле.

Воины, чьи могилы массово осквернены, ушли в небытие в расцвете сил.

Недо́житое ими — наши дни;
Мы в прибыли от этого обмена, —
сказал поэт.

Но я понимаю, что и моему сердцу биение отпущено в долг. Господом отпущено. Так вот, пока я жив, перед лицом великой молчуньи – смерти – не струшу, а стану действовать как на войне: дабы ясная справедливость взяла верх над чёрным вероломством, дабы возвратить народу щёлковскому акустику памяти и дальнозоркость сердца.

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
14 – 15 августа 2018.