Шабаш

« Назад

Шабаш 03.09.2018 16:47

Вот и опять навис сентябрь. Уже Успенье Пресвятой Богородицы, затем – короткая теплынь первоначальной осени, а далее – тёмные, долгие вечера, холодные ветры, нудные дожди… Но со всем этим одновременно начнётся новый театральный сезон. Ожидание его меня всё ещё почему-то волнует, хотя в новое время выпало пережить на театре уже столько щемительных разочарований, развоплощений в бесовщину, сломанных смыслов, похабельных сцен, что подчас словно бы подступает обрыв, черта, за которой – дожитие без театра, вне его исканий и открытий.

***

Мой мир учителя литературы расстроился от спектакля литовца Римаса Туминаса «Евгений Онегин», поставленного в Вахтанговском театре. Я не мог предположить, что этакое может быть в столице да к тому же на 21_47_23-minакадемической сцене: не только об энциклопедии русской жизни, но даже и о простом, невывихнутом уме нельзя было черпнуть никакой мыслюшки. Весь Пушкин искорёжен до невыносимого бессовестья, режиссёрские бреды так плотно сгуртованы, – что по уходе из театра я ощутил, почувствовал в себе не только боль, но и гибель.

Написанное мною о так называемом «Евгении Онегине» Туминаса (см. «Впрямь» № 8/2017: «Похоронный марш России». – В. В.), надеюсь, хоть на малом пространстве Щёлковья, где распространяется моя газета, возвращает любовь и веру в русло пушкинской правды.

Но я обещался увидеть и «Горе от ума» в постановке Туминаса, сделанной в театре «Современник». И в декабре прошлого года посмотрел…

Моё затяжное молчанье об этом спектакле – от отчаяния. Я видел на исходе года суетную – ради maxresdefaultмолвы – игру и сведал смерть: культуры смерть, которая, по отметке поэта Рильке, к славе холодна.

***

На сцене низенькая поленница, рядом с ней ошкуренный чурак. В центре – то ли водонапорная башня, то ли колокольня: чуть погодя выяснится, что это огромная печь-голландка. Около неё ржавая бочка из-под солярки. Вот, в общем, и весь антураж.

Коротко стриженная, ломливая Лиза – Дарья Белоусова почему­то со скрипкой. Туминас любит наделять субреток склонностью к музыке. Вспомним, что Ольга Ларина у него с аккордеоном.

Молчалин – Владислав Ветров (запятидесятилетний, потрёпанный жизнью морщинистый дядька с лысиной)  появляется в нос­ках, очевидно, чтобы не проскрипнуть половицей по утреннем выходе из спальни Софьи.

И тут возникает Фамусов – Сергей Гармаш. Он в обтёрханной домотканой рубахе и синем в звёздочку халате. Увидя Молчалина, сразу восходит к крику. И далее весь спектакль кричит, кричит. Надрывно. Выорывает каж­дое слово. Берёт Молчалина за шкирку и уже не орёт – визжит резаным поросёнком.

Да вот он – рисунок речи Фамусова в исполнении Гармаша: «Всю ночь! Читает! Небылицы! И вот! Плоды от этих книг!» Хвать книгу (очевидно, французскую) и ну рубить её топором на том самом чураке, что у поленницы: «…Откуда моды (тяп) к нам, и авторы (тяп), и музы (тяп): // Губители карманов (тяп) и сердец (тяп), и книжных (тяп) лавок (тяп)» – и обессилел.

Изрубил книжку – давай дочь общупывать: за грудь обеими руками, за задницу…

***

Пластика актёров сплошь кукольная. Ни единого движения вне кукольной природы не выдают. Беспрерывное дёрганье. Искусственные руковзмахи. Неостановимое дрыгоножие. Грибоедовский исходник вымарывается большими, а то и огромными кусками. Реплики актёров – торопыжные: тарабанят обрезанный текст, не заботясь о смыслах.

***

«Не будь меня, коптел бы ты в Твери!» – шумит Фамусов – Гармаш Молчалину – Ветрову. И в этот миг на главную роль выплёскивается бессловесный Петрушка в исполнении сорокалетнего Евгения Павлова. Он вдруг напрыгивает на Фамусова и… кусает его за шею. Фамусов – Гармаш не реагирует. Но с этого мгновенья Петрушка – Павлов не исчезнет со сцены ни на минуту. Он станет беспрерывно корчить рожи, трястись, выгибаться, курить, подаст Софье лиру, влезет на ярус башни-голландки и сверху будет на всех (и отдельно на Чацкого) сыпать из совка крошево пенопласта – и в своём кривлянье, в котором он то шут, то собачка, то кот, надоест до тошнотности, обессмыслит даже то, в чём теплится ускользающий рассудок.

А когда на чуть угомонится, то Фамусов – Гармаш станет давить вшей на Петрушкиной обволохатевшей башке.

***

Фамусову надевают доху – овчинный тулуп, в нём он будет находиться много и долго. В конце концов выйдет повязанным по-бабьи в шерстяную, изношенную шалёнку и сделается открыто похожим на… Плюшкина.

***

Лиза – Дарья Белоусова неостановимо гримасничает, носится как угорелая по сцене (к слову заметить, вместе с Софьей). То возьмёт игрушечную лошадку и, высуня язык, распахнув рот, как бы поскачет. А когда Молчалин – Ветров начнёт приставать к ней и скажет, что с барышней, то есть с Софьей, он «от скуки», и попытается облапить её, Лиза ответит грибоедовской репликой: «Прошу подальше руки!» – при этом тут же ляжет навзничь.

Героиня Софья в исполнении Елены Плаксиной под стать своей служанке: такая же изломчивая. Чтобы рассказать отцу (то есть Фамусову) сон, она вспрыгивает сразу на две табуретки и с них вещает. Когда говорит о плешивом Молчалине – Ветрове, что он ей «руку жмёт», то сама же руку Молчалина примагничивает себе на грудь.

Софья и Лиза у Туминаса – две попрыгушки. Одна в правой стороне сцены – другая в левой. Попрыгали, а Софья аж вверх ногами встаёт, – и меняются местами.

***

Молчалин – Ветров тоже кукольный, а потому что возрастной, ещё более отвратителен. Он бледный как смерть, напудренный. Что ни скажет, то за гранью глупости.

«Сегодня болен я, обвязки не сниму», – сообщает Молчалин Лизе. А обвязки-то и нет на нём. Ах, это вообще приёмчик Туминаса: называть или изображать то, чего нет. Так, Чацкий и Молчалин показывают дверь. Открывают её. А двери­то – нет.

***

Чацкий в исполнении татарина Шамиля Хаматова появляется чудно́. «Чуть свет – уж на ногах! и я у ваших ног», – сообщает он Софье, а сам в этот миг сидит с чемоданом на верху металлической лестницы, приставленной к печке-голландке.

Чацкий потный, пот течёт с него ручьями, выблёскивает его лицо под юпитерами.

«Вы помните?» – безобидно спрашивает он Софью. А она – хрясь ему со всего маху пощёчину. Ещё он, Чацкий, спрашивает Софью: «Когда всё мягко так?» – и хлоп её пониже спины.

Чацкий, как и Петрушка, тоже курит. И, словно обкуренный, в ответной речи на монолог Фамусова «Вот то-то, все вы гордецы!» он вместе с словами «Отважно жертвовать затылком» отвешивает в потылицу Фамусову затрещину.

Правда, более всего затрещины раздаёт Фамусов – Гармаш: и Петрушке, и Чацкому, и прочим.

***

Если печь-колокольню Чацкий – Хаматов обыграл, залезши по лестнице до первого яруса, то уж поленницу-то как не обыграть! Фамусов – ему: «Пожалоста, сударь, при нём (при Скалозубе. – В. В.) остерегись». И – за полено. И Чацкий – тоже за полено.

Чацкий – Хаматов такой же восклицательный, как и Фамусов – Гармаш. Но Хаматов – ещё и жертва потери буквы «ё». Он говорит о мундире: «Я сам к нему давно ль от нежности отрек­ся» – вместо «отрёкся». И оправдывается: «Но кто б тогда за всеми не повлекся?» – вместо «не повлёкся».

А в это время шум – будто самолёт пролетел. К чему он? Да, впрочем, зачем спрашиваю?

«Не знаю для кого, но вас я воскресил», – говорит Чацкий – Хаматов Софье, а сам стоял, глядел, не сдвинулся.

Чацкий в «Современнике» нервный, злой, жёлчный. Он трындычит, тарабанит, горлопанит текст. Торопится и кусает заусенцы. И, слушаясь разрушителя русской культуры Туминаса, не понимает, что живой человек не может рождать речь так быстро: он не в состоянии успеть создать её в себе.

Чацкий кричит, и Софья кричит – оба, говоря современно, алло. В сцене объяснения они почему-то стоят на табуретках. И меняют позы одну за другой – и все неестественные.

Хватит стоять на табуретке! Пора в неё постучать. И Чацкий – Хаматов стучит. И хамит.

Вот он увидел Наталью Дмитриевну Горич – Янину Романову – и шлёп её по ягодицам! Но этого мало: ухватывает её за мягкое место, по которому только что хлопнул. А она: «Я замужем». Тьфу!

***

Вообще тема разножопиц зачем-то выпячена Туминасом.

Платон Михайлович Горич – Олег Феоктистов – подлип сзади к жене. А она ему: «Мой милый, застегнись скорей». Пошлей пошлого эти туминасовские смыслы.

Из печи-голландки, на втором ярусе которой кукует, словно готовясь кукарекнуть, Чацкий – Хаматов, валит дым: как откроют дверцу – так попрёт, словно несколько труб сомножились.

Прибыли гости – и все тут же прижимаются пятой точкой к голландке, трутся об неё, три актрисы при этом откровенно буквой «Г» стоят. А Наталья-то Дмитриевна, та самая Горич, которая «замужем», открывает дверцу и свой багажник – прямо в печь, в огонь. Стоит, должна уже буквально возгореться…

Вот ещё Фамусов, когда встречал Скалозуба – Александра Берду, задрал ему сзади пальто да так задом и подвёл к голландке: дескать, погрей, Сергей Сергеич, холодильник.

И тут же: «Вот вам софа, раскиньтесь на покой». А сам подставляет табуретку.

Скалозуб – Берда – круг­лолицый, жеманный, сдобный. Пускает петуха: «Засели мы в траншею». В ответ Фамусову на намёк о Софье: «Жениться? Я ничуть не прочь», – ножками сучит и шпажонкой помахивает, наполеончика изображает. Скалозуб – Берда безобъёмный. Он почему-то аукнут с Лизой: она – смычок вверх и Скалозуб – шпажонку вверх.

***

Но бамперной темы Туминасу мало: он включает, простите, недопустимые звуки (жаль, изо рта): Молчалин – Ветров – о Софье: «А свижусь и (выпукивает губами) простыну». Фамусов – Гармаш идёт к гостям, тоже попукивая губами.

***

И всё, всё переходит в фантасмагорию. Фамусов – Гармаш, выпивший не пять ли бокалов вина, с длиннющими рукавами вышагивает – ногу до носа. Крикуша Софья – Плаксина, ещё недавно выорывавшая прокуренному Молчалину: «Была готова я! В окошко! К вам! Прыгну́ть!» – высится на поленнице в цилиндре и с тросточкой. По кой она на поленницу-то взобралась? Впрочем, к чему задаваться этим вопросом? На табуретки-то вспрыгивала же. К месту добавить, на перекладине меж этих табуреток разместится Репетилов – Андрей Аверьянов – и так зачастит свой монолог, что мы, зрители, услышим уже не артикулированную скороговорку, а жужжание. Затем заляжет вместе с Загорецким – Кириллом Можаровым ногами друг к другу. К чему? Туминас его знает.

Ввозят в инвалидной коляске княгиню Хлёстову. И – о ужас! – она, оказывается, не баба: она – мужик! С бородой и с усами. Её играет Георгий Богадист – шестидесятилетний актёр с плотоядно крашенными губами. Он открывает рот и, упираясь взором в Фамусова, обтрясает острым языком своё беззвучье. Слов Хлёстова по веленью Туминаса лишена.

Это уже будто собрался загробактив. Все они «какие-то уроды с того света». Зомби.

***

И пошёл танец. Странно-страннючий. Бесконечный. Ирреальный. Жена Горича танца не смотрит: спит и падает с табуретки. Из положения «на горшке» Петрушка – по кругу. По пятому. Чацкий крутнул юлой. Софья с Фамусовым, держась за руки, наступают на Чацкого. Перестроения. Все маршируют. Графиня-бабушка – Елена Миллиоти тоже марширует. Актрисе невыносимо тоскливо: нечего играть. Пожалуй, она одна честна. Все персонажи палец в рот и – бла-бла-бла. Но – беззвучно.

Укладывают Чацкого на топчан. Держат его, раздевают, поливают водой. Надевают на него смирительную рубашку, запелёнывают в шинельное сукно. А Александр Андреич – строчит свой монолог «В той комнате незначащая встреча…». Софья смеётся. Лиза крепко держит голову Чацкого.

Вдруг они, словно насытившись беспомощностью главного героя, оставляют его. Он встаёт и – уходит.

Фамусов, вконец обезумев, дико танцует. Из печи-голландки, которая то ли башня, то ли колокольня, валит дым. И с колосников – звук пролетающего самолёта.

***

«Горе от ума» – ещё один удар Туминаса по русской культуре. А до того были «Ревизор» Гоголя и «Евгений Онегин» Пушкина.

Россию Туминас не любит!
Он губит, губит, губит, губит
Всё лучшее, что в нас живёт.
Он бьёт Россию, насмерть бьёт.

Шабаш. Безумье. Адово преддверье…

Владимир ВЕЛЬМОЖИН.
28 августа 2018.