"Нет носок" уже есть, а "нет апельсин" пока что нету

Главная \ Державный кошель языка \ "Нет носок" уже есть, а "нет апельсин" пока что нету
« Назад

"Нет носок" уже есть, а "нет апельсин" пока что нету 18.03.2019 17:12

В наше время, чтобы текст был опубликован, вовсе не обязательно он должен быть идеально грамотным и идеально правдивым. Одним нажатием кнопки текст любого содержания и качества может быть отправлен во всемирное информационное пространство. И что мы видим в результате этого: загрязнение и порчу всего светлого и незамутнённого или обычный для языка любой эпохи процесс?

Язык и правописание – разные вещи. Письменная речь всегда вторична. Изменения в орфографии – это не реформа языка.

В Древней Руси в языке жили шесть типов склонения плюс звательный падеж. К нашему времени склонений осталось три. Изменения такого характера и есть реформа: когда рушатся целые грамматические категории.

Однако к гибели языка это не приводит.

В обществе не распространено мнение, что язык менялся всегда. Общество скорее склонно беречь известное. Потому что те изменения, которые происходят при нас, мы воспринимаем болезненно. А те, что случились до нас, – нормально.

Советую знать: слово может сменить род, ударение, правописание, сочетаемость. Так было всегда, и так будет после. Многое из того, что́ мы считаем единственно возможным, когда-то было ошибкой. Мнение, что раньше царили грамотность и культура речи, а теперь жаргон и иноязычие, ошибочно.

Произношение су́ффикс, ко́нкурс, петля́ когда-то было ошибкой. Образованные граждане говорили суффи́кс, конку́рс, пе́тля.

Когда-­то говорили дружи́т и по́езды. Теперь произносим дру́жит и поезда́ и не считаем, что нарушаем языковые нормы.

Норма языка – это то, что само формируется и закрепляется в лингвистических изданиях.

Народ – творец и носитель языка. Норм сверху никто не спускает.

В книге «Неправильности в современном разговорном, письменном и книжном языке», изданной в 1890 году в Петербурге, читаем: «Поезда вместо поезды ныне во всеобщем употреблении, но совершенно неправильно и неизвестно, на каком основании». 

В двадцатые годы предшествующего нашему века о порче языка много писала Надежда Тэффи. В семидесятые о языке тревожилась Нора Галь. Широко известно её «Слово живое и мёртвое». Штампы забивают словарь. Калечат исконно русские обороты. Вот какими были семидесятые, а вовсе не временем повальной грамотности.

На 80­-летии Дитмара Эльяшевича Розенталя дикторы советского радио пели юбиляру: Ты подарил фольгу́ нам и отменил раку́рс.

Но это не Розенталь разрешил или постановил, что так говорить теперь можно, – он зафиксировал ставшее на его глазах нормой.

Как понять, что новый вариант стал допустимой нормой? Например, у глаголов ударение перешло на корень: ку́рит, лю́бит, жа́рит, да́рит. Помните, в басне Крылова: «Уж зима кати́т в глаза»? Сейчас никто не скажет кати́т коляску. Это произошло до нас. На нашу долю выпало наблюдать за изменением произношения слов включи́т, звони́т.

Важный критерий: изменённый вариант должен приниматься грамотными, образованными людьми. Зво́нит ими не принимается, а вклю́чит – вполне. Направление смещения ударения в эту сторону очевидно. Хотя образцовая словарная норма по-прежнему включи́т.

Напротив: зво́нит – образцовый маркер безграмотности. Однако нельзя исключать: сменится поколение, для кого это так, – и зво́нит станет нормой.

Бывает, что движение к смещению начиналось, но всё вернулось. Так, в языке появилось было слово при́говор по аналогии с за́говор, вы́говор, но старое ударение отстояло свои права, хотя новое даже попадало в словари. Оба ударения фиксировались как допустимые, правильные.

Отмечу особо: словарь для работников СМИ всегда однозначен. В нём не встретишь в качестве верного оба ударения слова одновременно. Там, где орфоэпический словарь уже даёт два варианта, словарь работников СМИ всегда закрепляет один. Журналистов должен выгодно отличать от иных носителей языка языковой вкус и умение сохранять традиции, до последнего не размывать берегов и держать границу. Что справедливо: пример языковой воспитанности следует брать нам с журналистов, а не журналистам – с нас.

Но что же лингвисты? Неужели они-то и расшатывают норму, закрепляя её в словарях? Держали бы фронт, а не поддерживали неграмотных!

Сохранение культурно-языковых традиций должно разумно сочетаться с принятием тех новшеств, которые стали устойчивыми и широко распространёнными в речи образованных людей нашего времени.

Лингвисты не расшатывают, а кодифицируют объективно сложившуюся ситуацию. Иногда с опозданием, потому что до последнего хотят сохранить, удержать старую норму. Сейчас, например, отстаивают произношение стыдо́ба, во́зрастов, хотя повсюду уже слышны стыдоба́ и возрасто́в

И если уж какая огласовка внесена в словарь, её надо понять и принять.

Если смотреть свысока, полезно увидеть, что твоя эпоха лишь эпизод. Надо видеть предысторию и перспективы.

Лебедь когда-то была белая, а тополь – цветущая. Метро сверкнул перилами дубовыми в песне у Утёсова.

О пожелтевшие листы // в стенах вечерних библио́тек, – читаем у Гумилёва. Это ударение, прежде дворянское, позволило ему срифмовать это слово с наркотик.

«А в библио́теке можно взять что-нибудь моё?» – вспоминает Белла Ахмадулина вопрос Владимира Набокова, знавшего, что в России его не издают.

Нынче этот дворянский вариант перешёл в просторечие. Но для нас он уже не связан с порчей языка.

Сравните: табличка «Раньше было нельзя, а теперь можно» в 1956 году выглядела так: лыжня́, поезда́, нет чулок, нет сапог, цинга, чёрт, по-видимому. До 1956-­го издательства писали, как считали нужным. Троттуар и азбест, например. Сколько этажей в Доме книги, столько и правил, шутили тогда. Исторически картина необходимости упорядочить языковые нормы выглядела так: к 1939 году был подготовлен проект правил орфографии и пунктуации, отменявший разночтения. Но наступила война. К орфографическим дискуссиям вернулись в середине пятидесятых. И появился свод правил. А вот их устанавливает не народ – лингвисты.

Например, слова панцирь, цинга и циновка убрали тогда из исключений и перестали писать с «ы». Представьте, что будет с нами, объяви нам, что цыплёнок теперь будет с буквой «и».

В 2019-­м табличку «Раньше было нельзя, а теперь можно» пополняют вклю́чишь, брелки, нет носок. Говорить нет носок уже можно, а нет апельсин по-­прежнему нельзя. Но наступит время, когда нет апельсин, нет гектар войдут в словари и станут нормой. Как на наших глазах уходит из словарей ударение де́ньгами и готовится занять его место огласовка деньга́ми.

Кто-то может предположить, что язык портят сознательно. Что ж, тут и впрямь раздолье для разжигания теорий заговора.

Однако замечу: неграмотные стали заметнее, но их не стало больше.

Записала
Майя ИЛЬИНА,
 корр. «Впрямь».