Главная

Владимир ВЕЛЬМОЖИН

Одинокость

IMG_1934

Слово редактора.

В Монине я перестал бывать. При генерале Найдёнове – его деятельно-толковом руководителе, умевшем договариваться как с правыми, так и с левыми, – поводов приехать в город лётной славы России имелось предостаточно. А после вхождения в главный монинский кабинет полковника Зубкова, не отметившегося успехами, Монино поблёкло. Живая, подчас кипучая жизнь в нём вошла в бессобытийную скуку. Но сердце просилось на полюбившуюся ему монинскую землю. Хотелось свидеться с теми, кто за годы моего служения Монину стал близок и дорог. По-особенному – двое из них: генерал-лейтенант Павел Алексеевич Загайный и полковник Александр Фёдорович Богомолов. Загайного – защитника Сталинграда – теперь нет на белом свете, его кончина уже отдалилась от нас. А Богомолов всё был жив, и это одушевляло: дескать, свидимся, обнимемся, наговоримся.

Я гостил у него дома. В пыльной квартире старого вдовца пахло одиночеством. Мне подумалось, что Богомолову тяжко даются зимние ночи, в которые успеваешь вспомнить всю свою жизнь и остро затосковать по человеку. Александр Фёдорович говорил громко, останавливался на своей любви к русской живописи, восхищался её пейзажами и сетовал, что старики не умеют или не хотят передать эту любовь молодым. Отдал мне книгу о живописи, составителем которой являлся.

Бывало, на ветеранском празднике Александр Фёдорович всякий раз выкликнет меня и пригласит с собой рядом за стол.

– Эк сколько у тебя наград-то! – одобрительно сказал он однажды, увидев планки на моём пиджаке. – Береги, не теряй. В старости они тебе сослужат добрую службу.

– Да как-то сами собой собрались, – не без смущения сказал я. – А о старости не думаю. Придёт – хорошо, а нет – и без неё жизнь оказалась на удивление длинной.

– Ну-ну! Нечего такие слова произносить! Молод ещё. Поживи с моё – поймёшь, что такое длинная жизнь.

– А действительно длинная?

– Да, наверное, длинная, а в общем – короткая. Но это уже философия.

– Так вы же философ и есть.

– А я тебе о чём говорю?

…И вдруг пришло печальное известие: Богомолов умер. Я засобирался проводить его. И все дни вершил свою слабую молитву ко Господу об упокоении новопреставленного раба Его Александра. Но душа не получала облегчения от молитвы: сообщили, что родные порешили покойника сжечь. Для нас, православных, это горше горького горя.

Но, делать нечего, еду проститься с старшим товарищем, поддержавшим меня однажды гражданским письмом, в котором была суровая отповедь всем взгомонившимся против меня фальшивым патриотам района. Богомолов не оставил ни грана сомнений в моей правоте.

Он умер – и для меня убавилось пространства. Что за ощущенье такое! Ведь всё то же, а человечности стало меньше. Оказывается, пространство измеряется и человечностью.

С такими мыслями подходил я к Монинскому гарнизонному Дому офицеров, о котором знаю несколько баек, связанных с великими лётчиками.

Вхожу и вижу, что гробу с телом покойного не нашли иного места, кроме как в раздевалке. Будто в насмешку выставили. Давящая тоска разлилась в груди.

IMG_6558 Я, поздоровавшись с монинцами, пришедшими почтить покойного, приблизился ко гробу. Александр Фёдорович имел растерянно-горькое выражение лица, черты которого подверг­л­ись посмертной деформации, их угловатость усиливала безнадёжность ухода. Очи Богомолова закрылись так плотно, что исчез разрез их, будто никогда не отворялись они навстречу свету.

– Что же вы удумали кремировать деда-то? – сокрушённо спросил я внучку покойного.

– У бабушки могилу копать трудно, – ответила она и добавила что-то совсем неубедительное.

Да в таком случае убедительного-то не бывает.

Я с убитым сердцем стоял у гроба, и было мне до физической боли жаль моего друга. Его посмертная судьба рисовалась в мрачных тонах.

– Будете ли отпевать? – спросил.

– Заочно, – ответила внучка.

А что заочно? Почему заочно? В трёхстах метрах Георгиевская церковь. Везите и отпевайте по полному православному чину. Но – нет…

И я ушёл во внутреннюю тишину.

На прощафние с Богомоловым явились одни старики. Уходящее Монино, сжимаясь количественно, собралось в скорбный час отдать дань памяти храброму воину Великой Отечественной и не­утомимому деятелю местного ветеранского движения.

Где учителя с учениками монинских школ? Где ребятишки-юнармейцы в своей форме песочного цвета? Где нынешняя смотрительница Монина Зайцева, ещё недавно отметившаяся примером перемётничества от своего руководителя и теперь дослужившаяся? Оказалось, её «вызвали на объект».

Старики, растянувшиеся по раздевалке, были в молчании. Многие – по-одному. Стоит человек вместе со всеми, а – один. Горестная дума владела ими.

Произносились речи. Но, казалось, не те и не так. Недоставало теплоты. Прощания, когда все пришедшие подходят ко гробу и говорят покойнику последнее «прости», не было. Все как стояли, так и оставались.

Воины почётного караула подняли гроб и понесли его к «газели». Сразу же и водвинули. В этот миг раздались выстрелы прощального салюта. Словно бы «газель» стала могилой Александру Фёдоровичу. Машина тронулась, но уже никто не глядел ей вослед. Полковник Богомолов убыл на сожжение. Все его «гости» отправились за поминальный стол. Он будет гореть – они пировать.

Я ехал домой и плакал. Было жаль Богомолова. Было жаль всю Россию. Что же мы так разломились? Вот уходит, ушёл уже один из останней горстки бойцов самой страшной войны. А его славы никто не наследует. За ним – лишь старики, только старики, одни старики. И им тоже уходить в невозможной печали, без сочувствия молодых, наполненных жизнью сердец.

Они жили в безбожии. Большинство из них. Они и перекреститься-то подчас не умеют. И в храме, если попадают на чьё-то отпевание, чувствуют себя отстранённо. Бедное героическое Монино! Мне ли, слабому и грешному, вразумлять тебя? Но до чего же ознобливо и жутко провожать друга без молитвы!

– Зачем же в раздевалке поставили? – спросил я генерала Серажима, председателя Монинского Совета ветеранов.

– И то не сразу разрешили. Потребовали бумагу. Я написал, только после этого дали разрешение, – ответил он.

Как же одиноко, Господи, на щёлковской земле! Никаких заслуг не хватает, чтобы даже в последний путь проводили в соответствии с мерой стыда и скорби. Ни стыда, ни скорби: «вызвали на объект» – ведь это же признак расчеловечивания.

А в учителей, особенно в директорский состав, у меня давным-давно веры нет. Они нынче – менеджеры. Выписывают себе премии: в маленькой школе – по трёхсот тысяч, а в большой – по пятисот. До воинской ли славы им?

Помнится, случилось мне полчаса беседовать с нынешней директрисой монинской первой школы. Мы говорили-говорили – и вдруг ясно ощутилось, что она к педагогической профессии касательства не имеет. Я аж головой потряс: чур меня!

– Да вы, сударыня, кажется, не учительница?! – то ли спросил, то ли воскликнул я, сам изумившись своей реплике.

– Да, не учительница. Я – менеджер, – с апломбом ответила она.

– Но как же?.. Почему же?.. Разве так бывает?.. – сыпал я вопросами, которые разрушали мой ум.

– Сейчас Дмитрий Анатольич, наш президент, считает, что школе нужны менеджеры.

– Да не понимает он ни черта! – зарычал я и, не имея сил говорить далее, вышел от неё.

И вот он, менеджерский результат: одинокий Богомолов, славный воин славной Победы, одиноко лежит в раздевалке при одиноком собранье стариков.

Православные, помолитесь о рабе Божием новопреставленном Александре! Помогите ему в смягчении его загробной участи. Не оставьте и меня, многопечального грешника, своим коротким помином.

12 июня 2019.

 

P. S. В раздевалке-то, где выпал жребий лежать Богомолову, потолок течёт. Штукатурка закуржавелась, чешуйчато кричит: халтура, а не работа! Деньги меж тем в львиной доле истрачены: чуть ли не двести миллионов. Монинскому Дому офицеров требуется строгая проверка. А случайно внедрившегося в него директора Магомедова пора содвинуть: не своё место занимает.