Главная

Владимир ВЕЛЬМОЖИН

Честность в ранге судьбы

IMG_1934

Слово редактора.

I.

Поминальное настроение. Семьдесят лет назад – в Медовый Спас 1949 года убилась моя бабка Варвара. Грузовик, в кузове которого она – тридцатидевятилетняя вдова фронтовика и мать четырёх девчонок – возвращалась вместе с деревенскими бабами с московского рынка, на который возила продать сметану, чтобы было на что «девок срядить», двигался неторопко. И вдруг у речушки Выжегды, что пересекает село Глебовское под Переславлем-Залесским, он врезался в километражный столбик. Всем бабам – только испуг, а бабке Варе моей – смерть: она перелетела через борт и погибла.

Оставила трёх дочерей: Лиду – мою мать, – которой не сровнялось ещё восемна­дцати, и десятилетних двойняшек – Соньку и Нюрку, моих тёток. А четвёртой – Клавдейки – к тому сроку в живых не было: она по недогляду дорожных рабочих ещё в марте сорок третьего сгорела вместе с новой избой, поставленной Вариным мужем незадолго до войны. Клавдейке не исполнилось и двух лет, и она ещё не ходила.

На их – Варвары и младенца Клавдии – могилах, что в селе Пожарском близ Покровской церкви, осквернённой безбожниками, но до нынешних дней ещё держащей своды свои, словно надеящейся на возрождение, я был в этом августе с тёткой Софьей, последней из Варвариных девчонок, отметившей в феврале восьмидесятый день рожденья.

В прошлом году – тоже по августу – моя мать, состаревшаяся как-то сразу и вдруг, над могилкой Варвары отчётливо произнесла: «Мама, больше я к тебе не приеду. Сегодня в последний раз…» Мать не заплакала, не прервался голос её – сказала просто, обыденно даже. И через два с половиной месяца получила от Господа праведную кончину: ушла к Нему в день Причастия в ясном уме, твёрдой вере в Его благодать и крепкой надежде на милость Его…

Мелкий нежный клеверок покрыл могилки Варвары и дочери её Клавдейки. Мы стояли с Софьей в изголовье их и молились. И было мне горестно – что нет уже с нами в общей молитве матери моей рабы Божией Лидии, что не привелось мне свидеться с бабкой Варей (родился позже: через три года после её гибели), что она – Варвара-то, – будучи досорокалетней женщиной, на фотокарточке, на которой три её девочки с нею, выглядит на все шестьдесят, будто изработанная старуха.

Моя мать долгие годы обижалась на Варюшку: дескать, много заставляла её работать в огороде, что уставала не по-детски. А как иначе-то было Варваре перемочь войну и послевоенную голодную лихость? Одна только Лидка и была у неё выручалочкой; и хоть маловато ещё возросло силёнки в ней, да и та – в облегченье Варюшкиным тяготам.

Нет на Божьем свете Нюрки – она захлебнулась в восемьдесят втором году во время купанья в Богородском водохранилище. Нет и Лиды – дни её длились до самой серьёзной старости и вычерпались. А Клавдины косточки, младенчиковые и горевшие, стали землёй. Ваня – Варюшкин муж, – погибший в февральском бою сорок второго года, лежит где-то в липецких краях.

И только я да тётка Софья – крёстная моя – сберегаем скорбную память о своих крестьянских корнях. И даль времени никого из них – ни самоотверженного воина Красной Армии деда Ивана, ни его безвременно завершившую земные дни неустанную труженицу Варвару, ни безвинную кроху Клавдейку, ни Анну, ставшую искусной мастерицей богородской художественной резьбы, ни тем более мою мать Лидию, удостоенную Господом благочестивой кончины, – не уводит в туман нашей памяти. Непостижимым образом я помню и тех из них, кого при жизни не застал. Голос крови и голос совести – смешались во мне. И сегодня, слёзно вопия ко Господу, прошу:

Господи Боже наш! Упокой, Всемилостивый Владыка, в Царствии Своем душу приснопоминаемой рабы Твоей Варвары, а с нею – мужа её воина Ивана и их детей – младенца Клавдии, Анны и матери моей Лидии! Дай им, Господи, место покойно, место злачно! И меня, окаянного раба Твоего, не лиши Царствия Небесного…

II.

IMG_8180 Двенадцатого августа исполнился год со дня кончины Любови Григорьевны Богдановой – выдающейся нашей колхозницы-доярки, единственного кавалера трёх орденов Трудовой Славы колхоза «Память Ильича».

Родня её о смерти Любови Григорьевны никого не известила. Словно бы уход из жизни человека такой общественной значимости – только лишь семейное дело. Ладно, не известили меня, запечатлевшего в литературном портрете славную труженицу щёлковской земли (см. «Впрямь» № 31/2018: «Те дни никуда не ушли». – Ред.), – не сообщили никому, даже бывшему главному зоотехнику колхоза Виктору Евтушенко, премного способствовавшему прославлению Богдановой. Ни Виктору Ивановичу, ни мне проводить Любовь Григорьевну в последний путь не случилось. Этот неисправимый грех оставляю на совести её родных, не давших себе мысли уяснить, с кем жили они.

Прошёл год. Евтушенко звонит мне:

– Владимир Николаевич, давайте в день памяти Любови Григорьевны навестим её могилу, поклонимся.

– Конечно, голубчик Виктор Иваныч, конечно!.. Благодарю вас за напоминание…

Мы пришли к Жегаловскому кладбищу, где покоится Любовь Григорьевна, и выяснилось, что Евтушенко… не знает, где её могила.

Два часа ходил я, одинокий, в безбрежье застывшей печали. Искал Богданову. Может, триста, а то и все полтысячи могилок просмотрел – нет Любови Григорьевны ни в одной из них. Всё незнаемые люди. Шестьдесят лет живу в Щёлкове, а знакомых среди мёртвых не встретил. Но сколько же, сколько же сомноженной человечьей скорби сошлось на этом месте! Младенчики, подростки, юноши, девушки, отцы, матери, старики – все под сенью дерев. И только от шоссе доносится слитный шум машин.

Виктор Евтушенко тоже искал могилу Богдановой. И тоже не нашёл.

– Простите меня, Владимир Николаевич! Я вас подвёл: вызвал, а сам не знаю куда. Я плохо сделал. Простите!.. – и всё крушился, корил себя.

А он, Евтушенко-то, ни в чём не виноват. Он и сам уже в немалых годах. Его здоровья не прибывает. Но желание оставаться человеком в нём по-молодому сильно.

Спасибо, Виктор Иванович, что напомнили мне о нашем общем – на всё Щёлковье – беспамятстве! Сейчас время никакойшее, дурашливое даже, содвинутое в бессмыслицы лакированной жизни телевизионных обезь­янок, отмеченных близнецово-умышленным сходством, наполненных ниочёмьем и плещущихся неприкрытой дурью на сумрачную Отчизну нашу.

***

gvltM2XTobA Только что – в прошлом выпуске – рассказал я, как оглупелая ребятня жгла книжки, среди которых была «Дорога жизни», повествующая о ленинградской блокаде (см. «Совести соль». – Ред.). И вот уже ничтожная телеобразованка Ольга Бузова, по-собачьи вылизывая тарелку, хохотнула: «Я блокадница!» Пресыщенная миллионерка, не имеющая ни ума, ни тем более таланта, но вознесённая в мир показушек и химер начальственными телеланцепупами до всероссийской известности, глумится над святой памятью нашей. Не могу и вообразить, какую боль нанесла эта лизунья ещё живым блокадникам, непроходимость судьбы которых никто, по утверждению моего покойного друга поэта Олега Шестинского, перемогшего все 900 дней блокады, не постиг.

Я, когда поэт был жив, привозил ему раза четыре в год по нескольку сумок продуктов. Его жена – Нина Николаевна – рассказывала, что после моего визита Шестинский обязательно вставал ночью и шёл к холодильнику – убедиться, действительно ли эти радостно принятые им продукты на месте, не приснилось ли. Такой в нём – в моём задушевном друге – жил страх голода. Он накатывал на него долгими ночами, и дума о городе-великомученике Ленинграде не отпускала его. Строки эпической печали и негаснущей личной скорби рождались под его пером.

Представляю, каково было бы услышать блокадному мальчику русской литературы Шестинскому слова «Я блокадница» в растиражированном хохотуйном виде.

Сейчас по телевизору идёт многосерийный фильм Владимира Краснопольского и Валерия Ускова «Экспроприатор». В его пятой серии на третьей минуте – эпизод: в вагоне-ресторане пируют мужчина и две женщины. Одна говорит:

– Официантка, у вас что, проблемы с хлебом? Вы его как в блокадном Ленинграде по карточкам выдаёте?

Главному герою фильма Юрию (актёр Артём Ткаченко), познавшему трагические бездны блокады, стало нестерпимо больно от этих слов. Эта его неразменная боль передалась и нам, зрителям. И его ответ никчёмной долботряске нас удовлетворил: он просто положил перед её бельмами кусочек чёрного хлеба и сказал, что эта пайка в Ленинграде кормила всю семью.

***

…Мы обеспамятеваем. Где она, та самая уверенная истина? Зачем теряется она из виду?

Нет, нельзя более ни на кого перекладывать нашу, каждого из нас ответственность за непрерывность поколенческой эстафеты! Телеэкран годами, десятилетиями насаждает безгосударное время. И мы видим, как люди самой чёрной категории занимают всё перворядье.

Сплошная тананаевщина на местах. Офальшивевших столько, что со счёту сбиваюсь. И, как сказал поэт Александр Щуплов,

Становится боль всё больней и длинней,
а нежность – нежней и короче.

Я же сегодняшнему исполняющему обязанности главы городского округа Щёлково Сергею Горелову напоминаю свою просьбу, высказанную в недавнем нашем разговоре (см. «Впрямь» № 27/2019: «За средой наступает четверг». – Ред.), о том, что выдающейся труженице нашего края Любови Гри­горьевне Богдановой, согласно её государственному статусу, полагается мемориальная доска, а могила её должна быть взята во внимание властей и обихожена в соответствии с заслугами.

III.

Тринадцатого августа у моего покойного друга Станислава Железкина (1952 – 2017) день рожденья. Он основатель и художественный руководитель Мытищинского театра кукол «Огниво», народный артист России, дорастивший свой коллектив до международного признания. Во вторник – как раз тринадцатого числа – на центральной аллее Волковского кладбища в Мытищах, где покоится Станислав Фёдорович, был открыт памятник ему.

Мы с Юлией Вячеславовной моей по зову верной и долгой дружбы с мастером были на этой церемонии. Со вниманием слушали выступления авторитетных деятелей политики и театра.

IMG_7555 Памятник представляет из себя прямоугольную плиту серого гранита; в золотом её сечении словно бы окошко, из которого смотрит на нас Железкин. По верхним углам плиты кисти рук кукольника с марионеточными перекрестьями, с которых до подножья спускаются нити, соединённые с куклой старика Фирса из чеховского «Вишнёвого сада». То была последняя сценическая работа артиста.

Священник бодро вершил молитву с каждением памятника. Окропил его святой водой. И не назвал при этом церковного имени Станислава Железкина, во святом крещении наречённого Вячеславом.

Бодрячество батюшки не давало утешения: на памятнике нет креста. Поскрёбышу Станиславу, родившемуся одиннадцатым в казачьей семье, кукольники креста не оставили. Был крест, а теперь его нет.

Поэт сказал:

Болью память нас согреет,
если согревает память…

Но без креста на могиле никакой сугревной памяти моему православному сердцу быть не может. Только сдавленная сокрушённость. Мы, заметил тот же Александр Щуплов, все связаны пределом, каким­то общим и каким-то розным.

Предел Железкина явлен нам. Он был отмечен его ошибкой, возникшей из режиссёрской дерзости воплощения Бога в спектакле Ульяновского драмтеатра про Жанну д’Арк. В феврале мастер поставил это богопротивное действо, а в июне уже имел рак четвёртой степени. Да, я глубоко сожалею, что он сделал эту постановку. Не воскликнуть ли опять поэтиными словами: «Да здравствует сожаление по этому сожалению!»?

Без креста могила безрассветно унывна, жутка, разрушающа дух.

Вдова артиста обещалась крест обеспечить. Пусть не забудет в театральной суете этого главного своего обета.

Рабу Божьему Станиславу, крещённому именем Вячеслав, ничего не надо – только креста на могилку да нашей доброй о нём молитвы.

IMG_7562 …Когда все ушли за поминальный стол, я остался с Железкиным наедине. И посмотрел вопрошающим взором в его каменные очи. А он (ну и скульптор, ну и мастер вырезал этот взгляд!) словно бы откликнулся мне и с безнадёжливой жалью безмолвно попросил: «Взгляни-ка, Володя, пониже…» И вот он – его, железкинский, Фирс. А в ушах – его, железкинский, голос: «Эх вы, недотёпы!..»

IV.

А в нашем городском округе Щёлково – предвыборное разгоряченье. Три недели осталось – и пойдём голосовать за свою партию (один бюллетень) и за своих (пятерых сразу!) кандидатов (другой бюллетень).

Шелуха агитационных банальностей типа «Хочу послужить людям», «Мы – одна команда» и всякая подобная ссыпается на нас, избирателей, отовсюду, иссушая живое, весеннее чувство жизни, делая его подвяленным, глубоко осенним, предзимним.

А придорожные плакаты со слоганом «Мы выбираем будущее» совсем уж распечаливают ум. Вот девяностосверхлетний старик вещает на всё шоссе: «Мы выбираем будущее!» Отец, хочу его спросить, что за будущее ты выбираешь? Зачем ты поддался насмешке над собою?

Помню, когда я служил в Щёлковской средней школе № 3 словесником, старая наша библиотекарка Н. заявилась на работу в футболке, во всю грудь которой было выписано: «Старт!» Уже тогда, ещё совсем молодым учителем, я увидел, что лучше бы ей надеть футболку со словом «финиш».

 Чувства меры недостаёт нам. И умов. Умов не хватает. Не в каких-то первостатейных – в обычных, самых срединных надобность.

***

Опять отчёркивается биокомбинатовская скандалистка Галина Молчанова. Ей в подъезде какой-то стервец оставил гнусную во всю стену надпись: «Молчанова, сдохни!» И крест начертил, тоже от потолка до пола. А под крестом молчановская карточка и две гвоздички.

Непростительный поступок!

Однако Молчанова в привычной для неё манере эту гадость сваливает на Вельможиных, то есть на нас с Юлей моей. И публикует свою больную слизь на своей странице «В контакте».

Что мне сказать на это? В общем-то, нечего. Но, возможно, стоит напомнить всем, что крест есть любовь. Никакого другого смысла он не имеет. Вот говорят: не вносите кладбищенский крест в дом – плохая примета. Глупость! Вносите крест в дом! Всегда! Он – любовь, которая, как известно, не перестаёт.

Каково бы ни было наше отношение к Молчановой, состоящей из сплошного вздора, словесных обтрёпков, психических срывов, полусумасшедших публичных выходок, гнусных инсинуаций, – всё же смерти ей мы не желаем. Коли Господь попустил нам обрести Молчанову в качестве вражины нашей семьи, так тому и быть. И я понимаю даже, почему это попущено: кроме нас, более некому дать ей, уличной орунье скабрёзностей и чудовищной муйни, отлуп. И вот она нарвалась на Вельможиных. И мы ей не позволим далее беспредельничать, истязая десятки людей. Она станет вести себя тише. Но при этом пусть живёт и здравствует эта махровая лгунья, связываться с которой боится весь биокомбинатовский свет. У нас, газетчиков, нет выбора: мы связаться с ней обязаны. Но к её как бы надмогильному кресту и словам «Сдохни, Молчанова!» не только не имеем касательства, но и резко – в самых крайних эмоциях! – осуждаем это.

А тем, кто разрешил себе такую выходку, напомним: не проклинай! Проклятье опасно прежде всего для тебя.

Как-то много лет назад одна дрянь-бабёнка в стервозности воскликнула:

– Вельможин, я тебе сделаю!

И неприкрыто сказала о колдовстве.

Я – к матери: так-то и так-то, мама!

Мать, старая молитвенница моя, улыбнулась как бы внутрь себя и тихо молвила:

– Слабовата будет…

Так что отмежёвываемся от возмутительной выходки анонимов по отношению к Молчановой. Она, хоть и дурашливая, но всё же в человечьем обличье. Мы даже опасаемся сказать: суди её Бог! Не наше дело. Живёт вне человечности – мы призывать Господа утихомирить её не станем.

***

Только что один из местных сказал мне:

– Вельможин, а ты знаешь, что у тебя большой антирейтинг?

– Полно усугублять! – оборвал я его и добавил: – Что мне до того? Я своё словесное дело делаю. А как оно, моё слово, отзовётся, мне предугадать не дано. Не Тютчев ли подметил это?

Но всё же огорчился. Что за антирейтинг?! Какие ветры надувают его?

– И у твоего Агекяна тоже большой антирейтинг, – добавил собеседник.

– Дураки! – ответил я на низком тоне.

– А о пенсионной реформе сказать в газетке не можешь и твой Агекян помалкивает.

О! Это неправда. Но сначала замечу: Агекян не мой, а всехний. Его дел – больших и малых – понаделано столько, что он выкрупнел до масштаба всей щёлковской земли, включая Лосино-Петровский и Фрязино.

Я спрашивал, как только вышел указ:

– Григор, каково твоё отношение к продлению трудовых сроков?

– Вельможин, ты бы лучше не задавал мне этот вопрос! – ответил он во всегдашней манере разговора со мной. – Этим недовольны все. Зачем ты меня провоцируешь? Решили наверху пенсии отодвинуть. У них, наверное, были очень серьёзные аргументы. Но не посожалеть об этом решении – значит, сердца не иметь! Ты считаешь, что у меня сердца нет?

– И всё же… – не оставлял я своего докучливого вопроса, пытаясь расслушать мысль до конца.

– И всё же будем надеяться, что жизнь народа улучшится. А мы на местах – здесь, в городском округе Щёлково, – постараемся это улучшение ускорить. Давай, Вельможин, договоримся, что ты будешь задавать мне вопросы, решение которых в моей компетенции. А то нервы поднимаешь – и ничего больше.

***

Что же касается моего антирейтинга, то скажу в очередной раз: если есть у нас враги, значит, есть наверное и друзья. Правда, враги активнее.

Служба распространения доложила, что в ряде мест газету «Впрямь» из почтовых ящиков изымают. Мне огорчительно. Хочу донести своё слово до всех и каждого. Коли в чём ошибаюсь, звоните, поправляйте. Я прислушаюсь. Только, пожалуйста, не облепляйте меня аргументированной тиной.

Один из читателей в ответ на мою публикацию о тенденции омужичивания языка (см. «Впрямь» № 5/2019: «Сериальные недотёпства». – Ред.) написал, что я не прав. И примеры привёл: пилот – это мужчина, а пилотка – это головной убор, мичман – это тоже мужчина, а мичманка – опять же головной убор. Короче говоря, поразъяснял мне словно бы иностранцу. Но я писал не об этом, очевидном и ясном, – я говорил об идентификационных опасностях, которые приводят к половой неразличимости и чреваты не только обеднением, но и окостенением языка.

Так что пишите, читатели, по сути, при этом исходя из того, что я делаю русскую газету на русской земле для носителей русского языка. Остальные подтягивайтесь до понимания наших русских смыслов – и будет вам благо.

***

А до выборов три, повторяю, недели: время спрессовывается. Гляжу на списки кандидатов и не устаю дивиться: откуда, ребята, вас понавылазило? Вот добавились ещё какие-то «Зелёные». Им и го́лоса­то бы не подавать: сплошные ненужности. Не заступились ни за один лесной участок. А теперь нарисовались: «Здрась-те! Мы зелёненькие!» Ах, это я уже о другом: о резаной америкосовской бумаге. Что, впрочем, уместнее при разговоре о зелёных.

***

В нынешнем году у нас две осени. Одну – пришедшуюся на лето – доламываем. Другая ещё предстоит. Август. Поэт Александр Щуплов, чьими превосходными стихами я увлечён в эти дни, грустно посожалел:

Только тихо солнце убывает,
Словно прикрутили фитилёк.

И раз уж время завершать сегодняшнюю речь, хочу пожелать всем (и себе в первую очередь) честности в ранге судьбы

14 августа 2019.